На обратном пути, когда солнце уже пригревало спины, он шёл не ёрзая, а твердо ступая по земле, как его дед. Он нёс клетку с птицей, чувствуя её вес и свою ответственность.
– Дед, – тихо сказал он. – А весной... они вернутся?
– Вернутся, – кивнул Мурат. – Круг всегда замыкается. Осенью – улетают. Весной – возвращаются. Главное – чтобы было кому их встретить. И чтобы было кому передать это умение... ждать.
Степь дышала вокруг золотом и багрянцем. Они шли втроём – старик, мальчик и птица, как три звена одной цепи, протянувшейся сквозь время. Охота была окончена. Урок только начинался.
Путь ветра
Осень в высокогорье приходила стремительно. Ещё вчера яйла утопали в зелени, а сегодня уже золотились под холодным солнцем, и на северных склонах Фишт-Оштенского массива лежали первые призрачные намёки на снег. Артур затянул потуже пояс своей черкески, поправил за спиной башлык и свистнул — коротко, пронзительно. Его ждали.
Из-за поворота тропы, ведомые старым гнедым жеребцом по кличке Шыгъу («Олень»), показались они. Кабардинские лошади — не менее двух десятков голов. Их тёмные, почти чёрные силуэты чётко вырисовывались на фоне блеклой осенней травы. Они шли плотной группой, чувствуя скорый спуск в долину, но без суеты, с врождённым достоинством своей породы. Их знаменитая «иноходь», плавная и неутомимая, была идеальна для долгих переходов в горах.
Артур обернулся, бросая последний взгляд на кош — невысокий каменный загон с навесом из досок, где они провели всё лето. От него оставалось лишь воспоминание о едком дыме костров, сладковатом запахе овечьего сыра и бесконечном звоне колокольчиков. Ладонью он ощутил шершавый холод камня у входа, на котором за годы от полировавших его рук осталась гладкая лунка. Теперь пора было возвращаться. Осенний перегон табуна с высокогорных пастбищ в предгорья был древним ритуалом, который Артур, бывший инженер из Ростова, принял как свою новую веру пять лет назад.
Путь предстоял неблизкий. Через перевал Гузерипль, где уже шуршал под ногами колкий наст, мимо отвесных скальных стен, с которых свисали ледяные бахромы «бород» — замёрзших водопадов. Ветер, тот самый пронизывающий горный ветер, о котором предупреждали старики, гулял по ущельям, срывая с крон последние листья и оглашая окрестности низким, тоскливым завыванием. Он был не просто стихией — он был голосом, проводником, напоминанием. Он нёс с собой не только холод, но и шёпот предков, историю этих троп, испытание для духа.
Артур шёл впереди табуна, не оборачиваясь. Он знал, что Шыгъу ведёт своих безупречно. Он научился не командовать ими, а чувствовать их. Сейчас, например, он знал, что кони ускоряют шаг не потому, что устали, а потому, что чуют запах долины — дымок из труб посёлка Каменномостского, который ветер донёс сюда, за десятки километров. Он слышал, как они перестали фыркать и прижали уши — верный знак приближающейся непогоды. Он и сам уже чувствовал металлический привкус снега на языке.
Они двигались в почти полной тишине, нарушаемой лишь мерным цокотом копыт по камням, свистом ветра да изредка — коротким ржанием. Никаких слов не требовалось. Это был диалог на языке, более древнем, чем человеческая речь. Языке доверия. Артур вспоминал свою прежнюю жизнь — офис, метро, вечные переговоры. Он вспомнил, как однажды проснулся в своей ростовской квартире от гула кондиционера, посмотрел на залитый искусственным светом потолок и с абсолютной ясностью понял, что задохнётся в этих стенах, в этой жизни, если не сорвётся отсюда прямо сейчас, к настоящему простору. Там он был всегда окружён людьми, но одинок. Здесь, в горах, наедине с табуном, одиночество было иным. Оно было не пустым, а наполненным — дыханием лошадей, шепотом ветра, безмолвным диалогом с горами. Он потерял комфорт, статус, близких, что не смогли понять его бегства. Но приобрёл нечто неизмеримо большее — себя.
К вечеру второго дня они вышли на последний перевал. Внизу, в сиреневой дымке, лежала долина, прорезанная серебряной нитью реки Белой. А навстречу им из-за туч выползла луна, огромная и медная, осветившая заиндевевшие гривы лошадей и снежные шапки вершин. Артур остановился. Остановился и табун. Минуту, другую они стояли так — человек и животные — молча созерцая открывшуюся перед ними вечность.