огда и громила Афедронов, уже разбинтованный, уже при полном параде, когда и этот перешибатель конечностей заговорил стихами владельца некоего письменного стола, я ничуть не удивился. -- Спи же, товарищ ты наш, одиноко! -- взвыл он, загибая мне салазки. -- Спи же, покойся себе! В этой могилке сырой и глубокой Вечная память тебе!.. Долго я не мог распрямиться, а когда распрямился-таки -- замер, как покосившийся флагшток на плацу. -- Каково?! -- подмигнул мне веселый костолом. -- Это тебе, Финкельтюхин, не твоя "Похериада!" Четко, ясно, по-нашему, по-строевому. -- Автора! Назовите фамилию автора! Умоляю! -- прошептал я. Бесфамильный и А. Ф. Дронов многозначительно переглянулись и разговор странным образом свихнул в другую сторону. -- Вот вы, Тюхин, и до сих пор, поди, думаете, что розовые очки -- это так, для обмана зрения? -- с мягкой укоризной в голосе сказал товарищ капитан. -- Эх вы, Фома неверующий! Ну-ка признайтесь честно -- а ведь в очках-то вся рубаха розова не только у папули, который на полу!.. Почитай у каждого, а?.. -- Честно? -- не в силах оторвать взора от того места, где прежде были его брови, спросил я. -- Как бывший партиец бывшему следователю! -- Если честно -- то да! И знаете, друзья мои, стоит мне только надеть их, и тотчас же в памяти всплывают гениальные слова одного гениального Вождя и Генералиссимуса: "Жить стало лучше, жить стало веселее!". -- Как-как? -- хором воскликнули мои крестные отцы-командиры? -- Как вы, Тюхин, сказали? -- отбрыкнувшись ногой от дуболома Афедронова, переспросил насторожившийся товарищ капитан. -- Живенько, живенько, Тюхин! А вы, Афедронов, фиксируйте, не ждите моих напоминаний!.. Так чьи, вы говорите, эти слова? И тут, посреди площади Пролетарской Диктатуры, у нас произошел джентльменский обмен сугубо ценной информацией. Товарищ капитан Бесфамильный конфиденциально сообщил мне, что столь потрясшие меня стихи сочинил не какой-нибудь говнюк без четвертой пуговицы, а самый что ни на есть великий (князь!) и в то же время самый засекреченный поэт на свете -- К. К., он же -- Полковник, он же -Кондратий Комиссаров, он же -- просто Кака, это когда перебирал лишку. -- Так что, понимать надо! -- прошептал мне в самое ухо товарищ Бесфамильный. -- Понимаю, -- сказал я. -- Очень даже понимаю. Так вот почему... -- сказал я и, спохватившись, больно прикусил себе язык, впрочем, как тотчас же выяснилось -- совершенно напрасно. Обоих экс-мучителей как ветром сдуло. -- Равняйсь! Сми-ирна!.. -- гаркнули громкоговорители. Толпа охнула, шатнулась сначала в одну, потом в другую сторону. Замелькали "демократизаторы". Захлопали нестрашные пукалки пистолетов. Дышать и шевелиться стало совсем невмоготу, но центр площади освободился. -- Везут! Везут! -- заволновались в стороне Суворовского. Тело товарища А. А. Жданова прибыло на скромном ЗИСочке с открытыми бортами. В своем знаменитом полувоенном кителе он лежал почти как живой. Казалось, еще мгновение -- и дрогнут его ресницы, распахнутся провидческие глаза, Андрей Андреевич привстанет с одра, простирая руку, и скажет... Но увы, увы! -раздавленная вишенка посреди лба дорогого Соратника и Члена не оставляла никаких сомнений, не говоря уж о надеждах! Мало того -- с удивлением обнаружил я некоторые несоответствия. Как то: у этого товарища Жданова, в отличие от канонического, не было усиков. Зато была плешь, а если уж называть вещи своими именами -- чуть ли не хрущевская лысина! Да и вообще -- облик лежавшего не внушал особого доверия. Чего, к примеру, стоила одна эта воровская татуировочка на веках! "Помилуйте, да он ли это?!" -- усомнился я про себя. -- И тем не менее, -- раздался знакомый шепоток над моим левым ухом, -- тем не менее, Тюхин, это именно он. Вождь, Сподвижник, Автор знаменитого, поистине эпохального... м-ме... доклада. Но как вы только что изволили заметить, друг мой: увы, увы! Произошла накладочка, досадный, так сказать, сбой в компьютерной... м-ме... программе. Брачок-с! В предначертанной Теорией Неизбежности час Член Политбюро хоть и воскрес, но, к сожалению, не совсем качественно. С нетерпением ожидался Андрей Андреевич Жданов, а имел место Апрель Апрелевич Джанов. Ничего не поделаешь, Тюхин, и нам не чуждо ничто... м-ме... человеческое!.. Да-да, голубчик! А вы как думали?! Ведь ежели вы приняли нас за... м-ме... ангелов, вы просто не марксист!.. Или все же -марксист, а, Тюхин?.. -- Знаете, Ричард Иванович, -- совершенно искренне сказал я, -- еще немного -и, ей-Богу, -- стану! Только теперь уж не так, как раньше. По-настоящему!.. -- Тут ведь вот какой кунштюк, солнышко вы мое ненаглядное, -- одушевился Ричард Зоркий, -- с одной стороны -- таки-да: порядочки в наших палестинах, сами видите, странные. Но ведь с другой-то -- и у вас там, голубчик, далеко не Германия. И в вашей... м-ме... Черномырдии, незабвенный мой, теория и практика, как... как мой Кузя и финансовая дисциплина! -- и тут Ричард Иванович хохотнул и могилкой пахнуло на меня, грешного. -- Вот и этот А. А., извините за выражение! Казалось бы, -- столько дел, воскресай по-хорошему, берись засучив рукава за работенку: тут тебе и борьба с космополитами, и эти ваши... м-ме... нехорошие журнальчики... Как их? -- "Звезда" и "Ленинград". -- Ну, вот видите -- как ни крути -- опять Ленинград. А звезда-то какая -поди, Давидова?.. Ах, Тюхин-Тюхин, сколько дел, сколько процессов еще впереди!.. Я украдкой глянул на него и, знаете, даже вздрогнул. Очень уж изменился Ричард Иванович Зоркий за годы нашей долгой разлуки: похорошел, окреп, вымолодился, сменил соломенную шляпу на фетровую, а эти черные свои очки -- на пенсне, стеклышки которого, как то окно в светелочке моей возлюбленной, были непроницаемо-белые. Исчезла и его анекдотическая луначарско-бабуринская бороденка клинышком. Одни усики от нее и остались -- квадратиком, как у т. Молотова. Или у т. Кагановича, или, скажем, у гражданина Б., Зловредия Падловича, относительно самочувствия которого здесь как-то подозрительно помалкивали. Тем временем короткий траурный митинг подошел к концу. Четверо ухватливых молодых людей в габардине сбросили бездыханное тело товарища Джанова на трамвайные пути. Скырготнули динамики. Послышался приглушенный бабий смешок, шиканье, щелчок. И наконец -- Голос, такой знакомый, уже почти родной: -- Говорыть Штап! Воцарилась тишина. У кого-то выпал и звонко запрыгал по булыжникам серебряный доллар. -- Рэхион, слухай мой команду! -- как на параде гулко, с отголосками загрохотал Дежурный по Куфне. -- Приказываю капытану Бэсхвамыльному зачытать мой новый прыказ!.. Пока усе!.. Конэц... отстань, сатана!.. конэц связи!.. Динамик заверещал, раздался подозрительно знакомый хохоточек. На всю площадь опять щелкнуло. -- Р-равняйсь!.. Сыр-рна! -- скомандовала трансляция еще одним до боли не чужим голосом. -- Слушай приказ Верховного Главнокомандующего. "Во изменение моего предыдущего Приказа, приказываю: пункт три -- на территории вверенного мне Укрепрегиона считать вечную память о Жданове А. А. утратившей силу. Пункт два: признать недействительным его физическое тело, личное дело и творческое наследие. Пункт один: доклад товарища А. А. Жданова заменить докладом товарища Р. И. Зоркого "Клеветническая "Химериада" В. Тюхина-Эмского как кривое зеркало пост-Пердегласа". Подпись: ВГСЗУ Мандула -- самый старший сержант всех времен и народов"*. Вольна-а!.. Дезинтеграторам приступить к дезинтеграции! К распростертому на мостовой телу задним ходом подъехали три гэбэшных фургона. Точно питерские помоечные чайки полетели из них, плеща страницами, труды так и не воскресшего идеолога: политиздатовские брошюры, протоколы, постановления, сборники докладов, телеграммы, письма, резолюции... Я медленно приходил в себя. Ричард Иванович стоял передо мной на коленях, свесив повинную голову. -- Каюсь, наказание вы мое, -- горестно шептал он, -- виноват-с, не выдержал... м-ме... нечеловеческих пыток Афедронова. Дрогнул, такой я сякой!.. А потом -вы ведь, Тюхин, тоже... м-ме... Ну, помните про плакатик?.. Так что -- долг платежом... Голова у меня подергивалась, совесть поскуливала, как побитая собачонка. Состояние было препакостное. -- А-а, да чего уж там... -- прерывисто вздохнул я, помогая подняться товарищу по несчастью. Через пару -- по моим часам -- секунд над тем местом, где лежал несостоявшийся соратник Ионы Варфоломеевича вырос высоченный курган макулатуры. Из фургона выпрыгнули два шустрых огнеметчика в куцых маршальских мундирчиках. Засмердело бензинчиком. Зафуркали ранцевые опрыскиватели. В цистерне "поливалки" отворилась хорошо замаскированная задняя дверь и на свет Божий вылез весь какой-то мокрый и взъерошенный товарищ капитан. Вослед ему вылетела фуражка. Растерянно отряхиваясь, товарищ капитан поднял ее и надел задом наперед на голову. К его чести надо сказать, что к кургану он подошел уже четким строевым шагом. Зазвучала барабанная дробь. Товарищу Бесфамильному подали злосчастный факел. Скрежетнув зубами на всю площадь, он сделал стойку на одной ноге и, наклонившись, поджег. Слушайте, с чего это вы взяли, будто все рукописи не горят?! Полыхнуло так, что даже метрах в тридцати, там, где стояли мы с Ричардом Ивановичем, чертям тошно стало. Зоркий, знаете, аж за живот схватился. -- Эх! -- вырвалось у него. -- Эх, жизнь наша -- порох!.. Творческое наследие Андрея Андреевича запылало страшным денатуратным огнем. -- Ну и как же это все называется? -- глядя на пламя, от которого мне, Тюхину, не было ни жарко, ни холодно, спросил я, Эмский. -- А так... м-ме... и называется: дезинтеграция. Была стра