а -- и не стало. Был человек -- глядишь, и тоже нету. Только лагерная пыль по ветру, да бомж на безымянном бугорочке, любознательный вы мой... -- А как же история? -- поймав на ладонь листочек, каковой сгорел и не обжег, грустно спросил я. -- Его, Андрей Андреича, вклад? А блокада, а благодарная людская память?.. Или та же телеграммка! Как с телеграммкой-то быть, с той самой, Ричард Иванович, сочинской? -- Это от 25-го сентября 36-го года? О назначении... м-ме... Ежова Н. И. на пост наркомвнудела?.. Эх, батенька, экий вы, право, несообразительный! То-то велика беда -- телеграммка! Будто без нее и дела не будет!.. В том-то и дело, Тюхин, что -- будет! У нас ведь как -- все наоборот у нас, не как... м-ме... у людей! Сначала у нас дела -- с размахом, с претензией на эпохальность. А потом уж -- как водится -- решения, оргвыводы, прокурорские проверки. И опять же -дела. Политические, на худой конец -- уголовные... Так что эти ваши, голубчик, репрессии -- они ведь все одно состоятся. Уж в этом-то можете быть уверены! А что касаемо памяти, суперпроницательный вы мой, так на то и Афедроновы! Вышибут, да и дело с концом!.. В это время толпа еще разок дружно ахнула. Сугубая сила пламени вздела несчастного Апреля Апрелевича с булыжной мостовой. Могу поклясться -- видел, собственными глазами лицезрел, как он с достоинством выпрямился и простер правую руку вперед! Рот его при этом -- открывался и закрывался, глаза моргали!.. -- Ишь -- опомнился! Поздно, раньше надо было! -- недовольно пробурчал Ричард Иванович. -- Знали бы вы, Тюхин, как мы с ним намаялись. Мыслимое ли дело -член Политбюро, а по-русски ни бэ, ни м-мэ, ни кукареку. Я уж и так и сяк. Ну, думаю, турок! А он... -- Тут у Ричарда Ивановича даже подбородок задрожал. -- А он ведь, Тюхин, на поверку-то и впрямь оказался... м-ме... младоазербайджанцем. Потому и Джанов... -- Он вздохнул. -- А как следствие -- А. Ф. Дронов. Кстати, все забываю спросить, он вам ноги на спор не перешибал -- вот этак вот -ребром ладони?.. Перешибал!.. Ах, Афедронов, Афедронов! Он ведь, между нами, одного своего товарища сначала оклеветал, а потом и ликвидировал. Говоря по-нашему, по-русски: сначала стукнул, а потом еще и шлепнул!.. -- Кузявкина?! -- вскричал я. -- Тс-с! -- прошипел Ричард Иванович, озираясь. -- Нет, душа моя, с вами положительно не соскучишься! А время, между тем... Я вздрогнул! Я вспомнил, вздрогнул и, холодея, взглянул на часы. На свои несусветные "роллексы". Было без пяти минут шесть... -- Да успеете, успеете, Тюхин, -- поблескивая белыми стеклышками пенсне, сказал читавший мои мысли Р. И. Зоркий. -- Еще не вечер, -- сказал он, глядя мне в лоб, -- да и война, Тюхин, по-настоящему, честно говоря, еще и не началась... Валил дым. Крупные хлопья гари по-вороньи неуклюже взлетали в небо, мирное такое, безоблачное, каким оно было давным-давно, когда по Суворовскому еще ходили трамваи. Питерское послевоенное небо незапамятно синело над моей головой и в самом зените его, ослепительно сверкая отраженным то ли зоревым, то ли закатным светом, висела самая что ни на есть натуральная, в отличие от того, что творилось вокруг, летающая тарелка. Грянул "Интернационал"... Впрочем, нет, не так! -- тихо и торжественно зазвучал Шопен и я, Тюхин, вдруг подумал: а почему, почему именно Шопен, когда на самом деле, по-польски, он, елки зеленые, -- Шопин. Да и не было ни похоронного марша, ни Вивальди, ни даже Вано Мурадели. Тренькало струнами "Яблочко", под возгласы одобрения бил чечетку в кругу одинокий, как мой ваучер, брат близнец Брюкомойников. Праздник продолжался. Там и сям в волнующейся, как рукотворное море, толпе раздавались возгласы, выстрелы, вскрики. Один не в меру разволновавшийся товарищ рядом со мной, воскликнув "Эх!", раскусил зашитую в воротничке ампулу. У пропилей шла торжественная сдача зениц ока. Принятые под расписку глаза бережно складывались в специальный стеклянный ящик с надписью: "Все для фронта, все для победы!". В обмен выдавались черные окуляры. -- Вот они... м-ме... новые порядочки, -- провожая взором очередного счастливчика, прошептал Ричард Иванович. -- Тут, Тюхин, годами корячишься, подличаешь, лжешь, предаешь самых... м-ме... лучших, самых преданных своих друзей... А эти -- эвона: раз и в дамках! Ричард Иванович тяжело вздохнул. Щека у него задергалась. -- Хотите, Тюхин, посмеяться? -- горько спросил он. -- Знаете за кого меня так, в кичмане, приняли?.. Если б за провокатора, хуже... За отца Глеба Якунина... -- Били? Ричард Иванович молча снял велюровую шляпу. Его стриженная, как у меня под машинку, голова была сплошь в проплешинах. Судя по всему об его голову в камере гасили окурки. -- А бороду они мне по волосочку выщипали, изверги ненавистные, -отвернувшись, прошептал он. Засвирестели динамики. -- Даю настройку, -- голосом Даздрапермы гаркнула трансляция, -- раз, два, три... товарища обосри! -- и заржала, лимитчица. -- Ну вот. Вот и все, Тюхин. Пора идти против собственной... м-ме... совести. Сейчас, Тюхин, я буду зачитывать свой чудовищный, человеконенавистнический... м-ме... докладец. Еще более мерзкий, чем ваша, с позволения сказать, эпопея... Ага! А вот и Апрель Андреевич догорели, вечная им непамять!.. Я сдернул с головы концлагерную камилавочку. -- Господи, ну а дальше-то что? -- Дальше? Да все то же, голубчик, только -- как бы это поточнее выразиться -только в несколько ином, в откорректированном что ли, варианте. Образно говоря: к той же остановочке, но на другом... м-ме... паровозе. Тут к догорающему пепелищу, пошатываясь, подошел Афедронов. Он расстегнул ширинку и принялся мочиться на огонь. Кий у него был не по комплекции малозначительный, в подозрительных мальчишеских прыщиках... Или я что-то путаю и это сделал совсем не он, совсем в другое время и не на этом месте?.. Кострище дотлевало. Над площадью Пролетарской Диктатуры мельтешил розоватый, как тутошний снег, пепел. Я снял никчемные очки и вытер скупые слезы обиды тыльной стороной ладони. А вот глаза, увы, не вынулись. Потрясенный услышанным, я уже совсем было собрался духом выколупнуть их, свои проклятущие, окаянные, но ничего путного и из этой моей затеи не вышло. И увидел я, собственными глазами увидел я, как выволокли из "поливалки" и под руки повели в фургон бледного, со съехавшим на бок галстуком Ричарда Ивановича. Как оттуда, из цистерны высунулась хохочущая халда Даздраперма. Как она заговорщицки подмигнула мне, мочалка несусветная, и на всю площадь Пролетарской Диктатуры завопила в микрофон: -- К торжественному танцу!.. Побатальонно!.. На одного заклеенного дистанции!..