во, теперь уже окончательно обозначившееся через посредство фиксажа, человеком со всей очевидностью не было. Оно больше напоминало то пресловутое млекопитающее, от которого мы, люди, не произошли, как наивно заблуждался Ч. Дарвин, а в которое как раз наоборот -- превращались в результате быстрой и фатально неизбежной инволюции. На верстаке агента турецкой разведки Минтемира Гайнутдинова сидела сравнительно небольшая глазастая обезьянка, точнее даже не обезьянка, а лемур. И если б в нашей милой компании каким-то чудом оказался вдруг Кондратий Комиссаров, который помимо поэта К. Р. уважал еще и нашу советскую энциклопедию, он (в качестве информации к размышлению) сообщил бы всем присутствующим, что -- примо: лемурами по верованиям древних римлян назывались души умерших, и что -- секондо: именно так именовались очаровательные, понимаешь, полуобезьянки отряда приматов, обитавших в диких, понимаешь, лесах ихнего сраного Мудогаскара. Но поскольку Кондратия с нами, увы, не было, его роль на себя взял идиот Афедронов. Еще выше заломив мне руки, он заорал: -- Так ведь это же -- макака! И все дружно рассмеялись, отчего огромные глаза Марксэна Трансмарсовича стали еще больше и -- как мне показалось -- влажнее. Я еще пристальнее вгляделся в его мордашку и вдруг вспомнил странный, над письменным столом все того же великого князя и поэта фотопортрет. -- Ах, вот оно что! Вот оно, оказывается, в чем дело! -- вырвалось у меня. -- Обратите внимание, товарищи, -- заметил сияющий товарищ капитан, -- теперь даже нашему Тюхину что-то стало ясно. Ну в частности гражданин Тюхин понял, что крупно просчитался, недооценив нас, чекистов! Дорогие товарищи! Дамы и господа! Соратники и коллеги! Только что вы стали свидетелями блистательного завершения нашей операции под кодовым названием "Наивный трансмутант". Детали и подробности позднее, на торжественной пресс-конференции. А сейчас я хотел бы особо заострить ваше внимание на самой, пожалуй, существенной особинке этого поистине исторического Дела... Гражданин Вовкин-Морковкин, ну-ка дайте мне то, что у вас в правой... э... конечности... Живенько-живенько! А вы, товарищи корреспонденты, граждане понятые, господа спонсоры, -- вы фиксируйте, фиксируйте!.. -- Вот здесь вот, -- тряся коробком, взволнованно продолжил товарищ Бесфамильный, -- здесь находится то, ради чего десятки наших лучших, опытнейших сотрудников трудились не покладая рук, не жалея сил, здоровья, а подчас -- и самой политической репутации... Защелкали затворы фотоаппаратов. От вспышек блицев потемнело в глазах. Мучительно захотелось укусить самого себя за воротник пижамы. -- В этом маленьком, неказистом свиду шпионском контейнере, -- сказал мой бывший следователь, -- находится, не побоюсь этого слова, -- ключ к разгадке самой жгучей, самой таинственной из всех тайн нашего социалистического по форме и далеко не капиталистического по содержанию существования. В этом спичечном коробочке своего рода пропуск в иной, разительнейшим образом отличающийся от нашего, мир -- в Страну Счастливого Прошлого, где, товарищи, как и обещали Теоретики и Основоположники, -- вдосталь всего: света, счастья, жизненного пространства, бесплатного спецпитания, жизнерадостных песен, хороших книжек и фильмов, любимых девушек и мальчиков, неиссякаемого оптимизма!.. Да-да, друзья мои, это он -- тот самый Иной Мир, о котором так много и так вдохновенно говорил и писал наш товарищ Левин!.. Раздался всеобщий и полный вздох. Толпа всколыхнулась. Притиснутый к стенке сарая Афедронов коротко, с убийственным китайским "хэком" рубанул кого-то ребром своей занаменитой ладони. Еще, еще и еще раз!.. Толпа отпрянула. Афедронов поднял меня и прислонил к стене. В глазах затанцевали маленькие кровавые лебеди. И тут раздался скрип, тонюсенький такой, жалобный. Поначалу мне показалось, что звук этот издает подцепленная на крюк подъемного крана толевая крыша сарайчика, но дело было не в крыше, которая даже не поехала, а прямо-таки полетела. Дело было не в ней. Небольшой, с Питера Пэна величиной, лемур -- плакал. Ртутные слезинки катились из его большущих немигающих глаз. Товарищ капитан поднес полуоткрытый коробок к объективу японской телекамеры и бережно, двумя пальцами извлек из него содержимое. Это был крестик, самый что ни на есть обычный, чуть ли не алюминиевый, на суровой, с неумелым узелочком, нитке... Да, дорогой читатель, из песни слов не выкинешь. Мой бывший следователь извлек из спичечного коробка именно то, что я, Тюхин, счел за самое нужное, самое-самое необходимое для неотвратимо, по моим представлениям, дичавшего в Военно-Таврическом саду Папы Марксэна. И для меня -- Тюхина... Господи, никогда не забыть мне этого безбрового, на глазах пустеющего лица. Примерно так же смотрел на меня в Хельсинки один мой соотечественник, когда я выронил на асфальт две только что купленных у ночного таксиста бутылки. Противно затарахтело, точно А. Ф. Дронов потер чьей-то не в меру наглой мордой по горбылям сарайчика. Впрочем, на этот раз я сразу же посмотрел на Марксэна Трансмарсовича и, как всегда, не ошибся. Главный свидетель и очевидец всего того, чему еще предстояло стрястись на белом свете и в нашей с вами несчастной стране, в частности, -- хохотал. Самозабвенно, от души и в абсолютном одиночестве, как В. И. Ленин в Горках. -- Ну... Ну, Тюхин, -- вытирая кукольные свои глазищи кончиком хвоста, наконец выговорил он, -- ну, Тюхин, на этот раз даже я опростоволосился! Диа фрэнд, вы даже не догадываетесь кто вы такой после этого!.. Я уронил голову на грудь: -- Догадываюсь... -- Да где там! -- махнул лапочкой Вовкин-Морковкин. -- Вы думаете, что вы -гений человечества, но ведь это не так. Вы не гений, вы куда больше, чем просто гений, вы -- Тюхин, друг мой! О, Святая Неадекватность! -- ведь вы же все на свете перепутали! Я вас о каком коробочке просил? Я пожал плечами: -- Ну об этом, с самолетиком. -- Но с каким, с каким, путаник вы несусветный?! Ведь это же, -- и тут он показал на коробочек в руке товарища капитана, -- это же "Фантом". -- Товарищ Бесфамильный вздрогнул и уставился на этикетку слепым, ничего не видящим взором своих, теперь уже не ноликов, а крестиков. -- Это американский истребитель "Фантом", он же Ф-18. А ведь я вам, Тюхин, говорил про МИГ-29!.. Вы просто открыли не тот ящик стола, дорогой, практически бесценный мой сообщник!.. Я пошатнулся. Я вдруг представил себе мадагаскарскую полуобезьянку с православным крестиком на груди, и ноги мои, бесконечно уставшие от вертикальности позвоночника, тюхинские мои ноженьки, подогнулись и я, подобно Ричарду Ивановичу, пал на колени. -- Да полно, полно, -- мягко утешил меня латинолюбивый и лемуроподобный Марксэн Трансмарсович, -- а то еще подумаете, что я в претензии. Отнюдь, Тюхин. Все как нельзя лучше. Это, голубчик, самая талантливая, самая плодотворная ошибка в вашей жизни. Вы только взгляните на товарища капитана, Тюхин! Да вы ведь не одну дверь, вы и его перекрестили, крестоносец вы этакий. Большущий крест, Тюхин, поставлен вами на его замечательной карьере. -- Убрать посторонних, -- чужим, опустевшим голосом скомандовал мой дорогой крестничек. Замелькали "демократизаторы" и саперные лопатки. Зазвенела разбитая оптика. Крякая, зачастил правой -- ударной -- рукой младший подполковник Афедронов. Вскоре у Рустемова сарайчика остались только свои. Утомленный товарищ капитан сел прямо на сырую от фиксажа землю. Он вытянул ноги в надраенных до парадного блеска хромачах и снял фуражку. Волос на его голове уже почти не было. -- Профессор, морковки не желаете? -- гаснущим голосом спросил он Папу Марксэна. -- Эстонская, трофейная... Не хотите? Ну и напрасно, -- и товарищ капитан откусил и захрумкал, задумчиво глядя вдаль. Выдержав характер, мужественный лемур украдкой сглотнул слюну. -- Ну вот, кажется, и все, Тюхин, -- грустно сказал он. -- Осталось, как в старой хорошей песне, закурить перед дальней дорогой. -- А не присесть? -- усомнился я. -- По-моему, и в этой песне слова переделали. -- Тогда придется присесть. Из песни слов не выкинешь, Тюхин. И мы с ним присели на завалинке перед сарайчиком. Я вспорол подкладку своей лагерной камилавочки и аккуратно извлек из тайничка последнюю, для него, Вовкина-Морковкина, сбереженную сигареточку. Немигающие глазищи пришельца благодарно засветились. -- Нет, Тюхин, все-таки вы гений в некотором роде, -- промурлыкал он. -Товарищ капитан, спичек не найдется? Впавший в транс Бесфамильный кинул ему злополучный коробок. -- Вот так-то оно лучше будет, -- сказал Марксэн Трансмарсович и открыл одно вещественное доказательство и, поцокав языком, надел мне на шею другое. -- Это вам на память, друг мой, -- вздохнув, сказал он. -- На долгую-долгую... -- А в том, в другом коробочке, там что -- ключ был? -- И как всегда вы угадали, Тюхин. Только не ключ, а ключик. Этакий, знаете, золотой и совершенно сказочный... И я, Тюхин, понимающе кивнул головой и достал свою позолоченную зажигалочку. Марксэнчик прикурил и глубоко, с наслаждением затянулся. Смеркалось. Черный как туча, Афедронов говорил с кем-то по рации. До слуха доносились отдельные, рубленые фразы: есть!.. так точно... никак нет... будет исполнено... Отстраненно хрумкая морковкой, товарищ капитан с каждым мигом все заметнее терял лицо. Помимо двух крестиков на сомкнутых веках, на лбу его отчетливо проступил третий... -- Так куда же вы теперь, без ключика? -- Назад, только назад, Тюхин! -- То есть -- в Будущее? В чье, в наше? -- Ну нет, -- засмеялс