рового, на глазах пустеющего лица. Примерно так же смотрел на меня в Хельсинки один мой соотечественник, когда я выронил на асфальт две только что купленных у ночного таксиста бутылки. Противно затарахтело, точно А. Ф. Дронов потер чьей-то не в меру наглой мордой по горбылям сарайчика. Впрочем, на этот раз я сразу же посмотрел на Марксэна Трансмарсовича и, как всегда, не ошибся. Главный свидетель и очевидец всего того, чему еще предстояло стрястись на белом свете и в нашей с вами несчастной стране, в частности, -- хохотал. Самозабвенно, от души и в абсолютном одиночестве, как В. И. Ленин в Горках. -- Ну... Ну, Тюхин, -- вытирая кукольные свои глазищи кончиком хвоста, наконец выговорил он, -- ну, Тюхин, на этот раз даже я опростоволосился! Диа фрэнд, вы даже не догадываетесь кто вы такой после этого!.. Я уронил голову на грудь: -- Догадываюсь... -- Да где там! -- махнул лапочкой Вовкин-Морковкин. -- Вы думаете, что вы -гений человечества, но ведь это не так. Вы не гений, вы куда больше, чем просто гений, вы -- Тюхин, друг мой! О, Святая Неадекватность! -- ведь вы же все на свете перепутали! Я вас о каком коробочке просил? Я пожал плечами: -- Ну об этом, с самолетиком. -- Но с каким, с каким, путаник вы несусветный?! Ведь это же, -- и тут он показал на коробочек в руке товарища капитана, -- это же "Фантом". -- Товарищ Бесфамильный вздрогнул и уставился на этикетку слепым, ничего не видящим взором своих, теперь уже не ноликов, а крестиков. -- Это американский истребитель "Фантом", он же Ф-18. А ведь я вам, Тюхин, говорил про МИГ-29!.. Вы просто открыли не тот ящик стола, дорогой, практически бесценный мой сообщник!.. Я пошатнулся. Я вдруг представил себе мадагаскарскую полуобезьянку с православным крестиком на груди, и ноги мои, бесконечно уставшие от вертикальности позвоночника, тюхинские мои ноженьки, подогнулись и я, подобно Ричарду Ивановичу, пал на колени. -- Да полно, полно, -- мягко утешил меня латинолюбивый и лемуроподобный Марксэн Трансмарсович, -- а то еще подумаете, что я в претензии. Отнюдь, Тюхин. Все как нельзя лучше. Это, голубчик, самая талантливая, самая плодотворная ошибка в вашей жизни. Вы только взгляните на товарища капитана, Тюхин! Да вы ведь не одну дверь, вы и его перекрестили, крестоносец вы этакий. Большущий крест, Тюхин, поставлен вами на его замечательной карьере. -- Убрать посторонних, -- чужим, опустевшим голосом скомандовал мой дорогой крестничек. Замелькали "демократизаторы" и саперные лопатки. Зазвенела разбитая оптика. Крякая, зачастил правой -- ударной -- рукой младший подполковник Афедронов. Вскоре у Рустемова сарайчика остались только свои. Утомленный товарищ капитан сел прямо на сырую от фиксажа землю. Он вытянул ноги в надраенных до парадного блеска хромачах и снял фуражку. Волос на его голове уже почти не было. -- Профессор, морковки не желаете? -- гаснущим голосом спросил он Папу Марксэна. -- Эстонская, трофейная... Не хотите? Ну и напрасно, -- и товарищ капитан откусил и захрумкал, задумчиво глядя вдаль. Выдержав характер, мужественный лемур украдкой сглотнул слюну. -- Ну вот, кажется, и все, Тюхин, -- грустно сказал он. -- Осталось, как в старой хорошей песне, закурить перед дальней дорогой. -- А не присесть? -- усомнился я. -- По-моему, и в этой песне слова переделали. -- Тогда придется присесть. Из песни слов не выкинешь, Тюхин. И мы с ним присели на завалинке перед сарайчиком. Я вспорол подкладку своей лагерной камилавочки и аккуратно извлек из тайничка последнюю, для него, Вовкина-Морковкина, сбереженную сигареточку. Немигающие глазищи пришельца благодарно засветились. -- Нет, Тюхин, все-таки вы гений в некотором роде, -- промурлыкал он. -Товарищ капитан, спичек не найдется? Впавший в транс Бесфамильный кинул ему злополучный коробок. -- Вот так-то оно лучше будет, -- сказал Марксэн Трансмарсович и открыл одно вещественное доказательство и, поцокав языком, надел мне на шею другое. -- Это вам на память, друг мой, -- вздохнув, сказал он. -- На долгую-долгую... -- А в том, в другом коробочке, там что -- ключ был? -- И как всегда вы угадали, Тюхин. Только не ключ, а ключик. Этакий, знаете, золотой и совершенно сказочный... И я, Тюхин, понимающе кивнул головой и достал свою позолоченную зажигалочку. Марксэнчик прикурил и глубоко, с наслаждением затянулся. Смеркалось. Черный как туча, Афедронов говорил с кем-то по рации. До слуха доносились отдельные, рубленые фразы: есть!.. так точно... никак нет... будет исполнено... Отстраненно хрумкая морковкой, товарищ капитан с каждым мигом все заметнее терял лицо. Помимо двух крестиков на сомкнутых веках, на лбу его отчетливо проступил третий... -- Так куда же вы теперь, без ключика? -- Назад, только назад, Тюхин! -- То есть -- в Будущее? В чье, в наше? -- Ну нет, -- засмеялся Марксэн Трансмарсович, -- в этом Королевстве Кривых Душ я уже, с вашего разрешения, побывал. Есть у меня другой маршрутец, поинтересней. Там, Тюхин, ждут меня. А вас ждут? -- Не знаю, -- прошептал я. -- Кажется... -- Тогда -- пора. "Пора, мой друг, пора", -- как сказал один настоящий и, обратите внимание, Тюхин, почти такой же глазастый, как мы, лемурийцы, поэт. -Он положил свою игрушечную лапку на мое колено. -- Прощаться не будем, Тюхин, тем более -- навеки. Даст Бог -- свидимся. А сейчас, когда я досчитаю до трех -- закройте, на всякий случай, глаза. Для вас лично то, что произойдет, опасности не представляет, и все-таки, Тюхин, на всякий, как говорится, пожарный... Ага! -- Марксэн Трансмарсович отщелкнул докуренный до фильтра чинарик. Прямо под ноги шедшему к сарайчику с пистолетом в руке Афедронову. -Вот теперь, Виктуар, -- все. Финита ля комедиа. Мужайтесь!.. Приблизившись, Афедронов передернул затвор "тетешника" и, не сказав ни слова, даже не "эхнув", навскидку всадил пулю прямо в крестик на лбу Бесфамильного. Смертельно раненный товарищ капитан вздрогнул. Его рыжие, опаленные моим факелом ресницы взметнулись и разверзлись, открыв вместо глаз два отверстия, одно из которых было замочной скважиной, а другое -- дырочкой от выпавшего сучка. -- Передайте Даздраперме Венедиктовне, -- умирая, прошептал он, -- что это я доложил про нее... -- Передам, передам, -- поморщился палач Афедронов. И резко повернувшись ко мне этот кровавый мерзавец вдруг заорал: -- А ты, ты-то чего здесь делаешь?! Кто фиксировать за тебя будет, -- Пушкин, что ли?! Я помертвел. -- Да что же это вы такое говорите, товарищ младший подполковник? -- Капитан, Тюхин, теперь уже -- капитан, -- самодовольно ухмыльнулся он, после чего я резвехонько подскочил и замер по стойке "смирно". И опять что-то жалобно запищало, заскоркало. Наивный трансмигрант Папа Марксэн снова прослезился. Капельки крови покатились из его огромных, медленно закрывающихся глаз. -- Мене... текел... -- прошептал он. -- Э!.. Але!.. Ты чего это?! -- встрепенулся почуявший недоброе гад Афедронов. -- Минуточку, минуточку!.. Слышь, как тебя -- стой, кому говорят! Стой, бля, стрелять буду! Эй, кто-нибудь!.. Тюхин! Спички-и!.. Суй ему спички в глаза, кому, бля, говорят!.. -- У меня зажигалка, -- устало вздохнул я. И в это время лемуриец, решившись, произнес: -- Адью-гудбай, Тюхин!.. Вовремя зажмуриться я так и не успел. Я видел, как его веки сомкнулись. И это было последнее, что я увидел, потому как свет Божий, взморгнув, погас...