е полетел, когда меня мягко приподняло над землей и понесло, покачивая, я не сразу сообразил, что же это за сила влечет меня, и лишь после того, как в поле зрения оказались ее по-мужицки здоровенные, чуть ли не сорок пятого размера, перепачканные глиной, прохаря, лишь после этого я тускло сообразил, что это опять она... Синяя "поливалка" с распахнутой задней дверцей стояла у паперти собора. Даздраперма П., как всегда мокрая, шуршащая плащпалаткой, несла меня к ней на руках. Бережно, как ребенка. С неба шел снег, из чего следовало заключить, что произошел еще один провал во времени. "Что же касается аспекта божественности, то произошедшее со всей очевидностью свидетельствовало, -- покачиваясь, трудно соображал я, -- что Идея Марксэновна Шизая, фиктивная, так сказать, моя супруга и почти девственница (если не считать майора Шизого), что она, моя хорошая, являлась как бы дочерью этого, на моих глазах вознесшегося в небо Божества!.. Ерго, -- слабея от ужаса в бесстыжих и сильных руках Даздрапермы, лихорадочно смекал я, -- ерго, то есть -- следовательно: то Дитя, которое, по всей видимости, уже появилось на свет в мое отсутствие, тоже было -- о, Господи, прости меня грешного! -- чудесным результатом непорочного зачатия, ибо еще и еще раз могу поклясться -- секса между нами и в помине не было..." Я вздрогнул, вспомнив некую несусветную подробность наших с ней интимных, с позволения сказать, отношений, я вздернулся, затрепетал и Даздраперма Венедиктовна, склонившись на ходу, влепила мне в щеку смачный, как оплеуха, поцелуй и, обдав перегаром, гоготнула: -- Айн момент, Тюхин! У меня самой все аж пересмягло!.. Я оцепенел. Но если не я, Тюхин, то кто же, кто в таком случае отец?.. Бесфамильный? Кузявкин? Афедронов?.. Или... о нет, язык не поворачивается!.. О нет, нет!.. О -- неужели?! Господи!.. О-о!.. Потайные синие дверцы с лязгом захлопываются. Снедаемая нетерпением, она бросает меня на обитую дерматином казенную кушетку и, обдавая дождем брызг, встряхивается, как славянская сторожевая моего соседа Гумнюкова. Я слизывая попавшую на губу капельку: -- Это что? Это спирт?.. Этиловый или метиловый? -- испуганно шепчу я. -- Отс-ставить разговорчики!.. Шуршит плащпалатка, брякает амуниция. Мамочка моя милая, да она же... раздевается! -- Минуточку, минуточку!.. Даздраперма Венедиктовна, но я же это... В том смысле, что Идея же Марксэновна... Ой, что это вы делаете?! -- Ты... ты почему еще в штанах?! -- дыша страстью, шипит она. -- А ну -- сорок пять секунд отбой!.. Надо ли говорить, что я по-армейски беспрекословно подчиняюсь! Летят на пол куртельник, камилавочка... Со штанами заминка. Веревочка, которой я, страшно исхудав, стал подпоясываться в концлагере, героически срезанная мною с флагштока на плацу, вражеская бечевочка, как на грех не развязывается. -- А ч-черт! Сверкнув зубами, она хищно нагибается. В поясе отпускает. -- Ну где, где он там у тебя?.. -- Ой... в смысле -- о-о!.. А нравственность?! Как же быть с нормами нравственности, Даздраперма Вене... -- Р-равняйсь! -- подминает она. -- Сми-рна!.. И чтоб -- как штык!.. Чтобы -стойко, несгибаемо!.. Слы-ыши-иишь?! И чтоб -- не рыпаться! А то тут один... рыпнулся... ф-фу!.. так я его вот этими вот... вот!.. вот это я понимаю!.. вот этими... ру... ка... ми!.. я сама... сама! Я сама, Тюхин!.. У-ууу!.. Ф-фу!.. Отстань, дай отдышаться... А ну кончай! Кончай, кому говорят!.. Ты что, сдурел, что ли?! А ведь я ему, гаду, тоже говорила: кончай, Георгий, играться с огнем, измены не потерплю!.. Ой!.. Ой, Тюхин, не балуй, у меня там запалы ввинчены... Жорка, -- сказала я, -- задушу, если чего, вот этими вот руками!.. Ух!.. -- Неу... -- зеваю я, -- неужто изменил?.. Это кому, это тебе-то?! -- Кабы мне, Тюхин! Кабы только мне! Ну дала бы разок-другой в глаз для отстрастки и помирились бы по-свойски, по-супружески... -- По-супружески?.. Ты это про кого, Даздрапунчик?! -- Про Мандулу, про Жорку, а то про кого же?! -- Про Ма... О!.. О, Господи! -- я падаю на пол. -- Вот и я, Тюхин, чуть в обморок не брякнулась! Он ведь что, он ведь, вражина, Родине изменил! -- Ро... Господи, Господи!.. -- Да ты не бзди, Тюхин, -- приговор окончательный, обжалованию не подлежит. -- Убила? Даздраперма гоготнула: -- И в землю закопала! А тебя, дристуна, и убивать не буду -- сам когда-нибудь подорвешься: у меня там противотанковая... Слы-ы-шишь?! ...обхвативши голову, постанывая, мучась угрызениями. Господи, Господи!.. Где я?.. Что это за спиртягу она мне подсунула?.. И почему так темно?.. О-оо!.. Я щелкая позолоченной, с гравировочкой: "Д.В.П. от Г.М." -- зажигалочкой. Лестница, дверной звонок с красной пупочкой, медная табличка. Рядом с дверью, на коврике, свернувшись клубочком, спит верный Шипачев. Я перевожу дух... Ну что, Тюхин, гад, сволочь, подонок ты этакий, -- звонить? Сердце колотится, как дурак в сундуке. Ну?.. Я нажимаю на кнопку. Я припадаю здоровым ухом к дверной щели, стараясь расслышать торопливую побежечку, родной топоточек. Господи, как я мечтал об этой минуте там, на жестких нарах концлагеря. Сейчас дверь приоткроется, встрепенутся серые (в меня, в Тюхина!) глазенки и он (она?) радостно закричит в тьму коммунального коридора: "Мама, мама! Наш папка в фронта вернулся!..", и обнимет за левое колено, шалунишка... О-о!.. И вот шаги... Бренчит цепочка, клацает задвижечка... Уже на полусогнутых, уже готовый привычно сорваться на колени, я замираю... Дверь открывается -Господи, Господи. Господи!.. -- и она, моя Идея Марксэновна, вся зареванная, опухшая -- нос картошечкой -- поддерживая обеими руками несусветный, как из книги рекордов Гиннеса животище, -- пеняет мне, аморальному чудовищу: -- Ну где, где тебя черти с утра носят?! Ноги у меня дрожат, подкашиваются. Дыхание со свистом вырывается из сожранных окопным туберкулезом легких. -- С утра, -- хватаясь за косяк, шепчу я, и вскрикиваю, как безумный, и падаю на беднягу Шипачева... Примерещилась Ираида Ляхина. Голая, потрясающая стержнем, она проскакала мимо на запаленном Афедронове с криком: "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!". Следом пошел снег. Кружась и перепархивая, с неба сыпались серебристые, на лету превращавшиеся в пепел, доллары. Я проснулся в холодном поту и, растолкав Идею Марксэновну, во всем повинился перед ней. -- Все мы не без греха, -- гладя мою седую голову, вздохнула она, и в свою очередь созналась, что если уж и была утром на Литейном, то никак не в женской консультации. Так произошло покаяние. Потом я рассказал ей про сон и спросил к чему бы это? -- Должно быть к Победе, -- подумав, сказала моя хорошая. -- К нашей, Тюхин, Победе -- всемирно- исторической, скорой и безоговорочной! В коридоре упал тазик. Мы замерли, прислушиваясь... В эту же ночь я, Тюхин, Виктор Григорьевич, одному мне известным способом преодолев участок государственной границы под кодовым наименованием "Дверь", обманом и лживыми посулами склонил свою тогдашнюю сожительницу Шизую, Идею Марксэновну, к дезертирству.