ыв дверцу, вперялась внутрь долгим отсутствующим взором. Я не выдерживал, шел в сад и срывал очередное яблоко с вечно плодоносящего Древа Познания. -- Нуте-с, -- говорил я, пряча яблоко за спиной, -- на чем мы остановились?.. Мандула... Так вы говорите, Даздраперма Венедиктовна его задушила собственноручно? Сглатывая слюнки, она торопливо кивает в знак согласия. -- За что? -- Как это за что, Жмурик! -- ну, разумеется, за измену. -- Родине? -- Ах, да причем здесь Родина. Ведь он же, мерзавец, изменил ей... -- она замолчала. -- Ну же... Я жду... Говори, а то яблочка не получишь. -- Он изменил ей с Кузявкиным, -- потупясь, сознается Мария Марксэнгельсовна. -- Та-ак! -- говорю я и отдаю ей яблочко. Много, ах как много удивительно интересных вещей узнал я за последнее время! Ну, в частности, выяснилось, что майор Шизый никогда ее мужем не был. Более того -- такого человека в природе вообще не существовало. Моя хорошая действительно была девственницей. Когда она дала мне полные и исчерпывающие показания по этому щекотливому вопросу, я рухнул перед ней на колени. -- Хочешь тапочки поцелую? -- взмолился я. -- Лучше сходи в сад, принеси еще яблочек. -- Радость моя, пойдем вместе, рука об руку!.. -- Нет!.. Нет!.. Ни за что! -- на лице ее ужас, голос дрожит. Я долго не мог понять, почему она так панически боится веранды. К окнам, особенно к раскрытым, она даже не приближалась. И вот однажды утром, когда, утомленная допросом, она заснула мертвым сном на раскладушке, а я, тоже усталый за ночь, распахнул выходившее на улочку окно, кое-что прояснилось. Чуть не подавившийся собственным зевком, я увидел съезжавшую с горы, на которой белел правительственный санаторий, инвалидскую коляску, а в ней -- кого бы вы думали! -- хваченного героическим "кондратием" товарища Комиссарова -- парторга, полковника, плагиатора, моего, пропади он пропадом, бывшего ученика. Коляску то ли толкал, то ли наоборот придерживал, чтобы не укатила к едреней фене, товарищ в полувоенном кителе, в хромовых сапогах, бритый, с одутловатым бабьим лицом. Несмотря на жару, шея у него была повязана белым шифоновым шарфиком. Я этого пидора сразу узнал. Передо мной был антипартийный -- начала 50-х -- Г. М. Маленков, собственной персоной. Инсультно перекошенный поэт-пародист, пуская слюни, любовался окрестностями. На Кондратии были трикотажные курортные штанцы и майка с надписью: ЖИТЬ СТАЛО ЛЕГЧЕ, СТАЛО ВЕСЕЛЕЕ. СЕРДЦЕ НАШЕЙ ПАРТИИ БЬЕТСЯ В МАВЗОЛЕЕ! Моя неискоренимая уже привычка к литературному наставничеству и тут, в Задверье, дала о себе знать. "Что ж ты, сучий потрох, делаешь, -- мягко пожурил я отставного мента. -- Ну, хрен с ним, с Великим Князем, от него, как говорится, не убудет, а Сталина-то за что?! А еще, елки зеленые, коммунист называется!". Далее я в тактичной форме напомнил этому несостоявшемуся А. Иванову-не-Рабиновичу, что присвоение чужих текстов, даже в нашей родимой Беспределии, квалифицируется как плагиат, и что в Уголовном Кодексе есть специальная и очень даже занятная статеечка на этот счет. Задетый за живое Кондратий страшно взволновался, замахал руками, замычал что-то нечленораздельное и, кажется, в рифму. Он достал из запазухи большой, с сургучными печатями, пакет и через верного соратника вышеупомянутого Вождя и Учителя передал его мне, Тюхину. -- В санатории изволите отдыхать, Георгий Максимилианович, -- принимая всуевское послание, вежливо поинтересовался я. -- Ну да, ну да -- притомились, поди, после "ленинградского дела". Сейчас, простите, куда?.. Ах, на бережочек, кровавые свои рученьки в морской водице отмывать!.. Побагровев, бывший член Политбюро уже открыл было рот для отповеди, но вечно сующийся куда не следует попугай Петруччио и тут, подлец, встрял, выкрикнув с крыши такое с детства памятное: "Маленков, бери дубину, гони евреев в Палестину!". Оскорбленный до глубины души палач вытаращился и, пробормотав нечто совершенно несусветное, чуть ли не -- "Доннер Веттер!" -- злобно пихнул коляску ногой. Бренча и подпрыгивая, коляска с сидевшим в ней злосчастным Кондратием Комиссаровым покатилась под горку, а дорогой товариц Маленков, заложив руки за спину, быстро пошел за ней вслед. На конверте было написано: "Моему погубителю, лица моего повредителю. Лично!" Письмецо начиналось эпически: "Февраля двадцатого числа Мне судьба сюрприз приподнесла!.." Память Кондратию не изменила. Именно 20-го, только не февраля, а вроде бы, апреля восемьдесят не помню уж точно какого года с К. К. Комиссаровым, бывшим моим парторгом, стряслось то, хуже чего, по нашим советским понятиям ничего не было и быть не могло. Очнувшись утром незнамо где, он обнаружил пропажу портфеля, где было все: партийные документы, печать, заявления, жалобы, списки злостных неплательщиков, три с половиной тысячи -- старыми еще! -- взносов и т. д. и т. п. Когда он пришел похмелиться в ресторан Дома писателей, на нем лица не было. После третьей поллитры оно появилось -- скорбное, бурячное-безглазое. "Фашисты-ы! -- простонало оно -- Убили Кондрата Всуева!" -- и страшно перекосившись, упало в салат. Увы, увы, это был инсульт. Не буду подробно пересказывать вам содержание переданного мне товарищем Маленковым пакетика. Господи, каких только пакостей там не было! Ну чего, к примеру, стоила одна эта его идиотская частушечка, воспроизведя которую даже я, убежденный поборник свободы слова, Тюхин, не в силах сдержать негодования: