Господи, уже и не прошу -на пол, как подрубленный, валюсь -через силу, Господи, дышу! Господи, не веруя, молюсь! Господи, раздрай в душе, разлад!.. Он ведь мне уже который год -Этот в душу -- исподлобья -- взгляд ленинский -- покоя не дает...
Вот такая, с позволения сказать, лирика. Невеселая, как видите. Да и не мудрено: ну до смеху ли мне было, если еще там, в Городе, заприметил за моей лапушкой -как бы это поделикатней выразиться? -- некий физиологический нонсенс, что ли. У нее по-моему напрочь не работало пищеварение. Там, на Салтыкова-Щедрина, даже, извиняюсь, туалета как такового -- не было. Вместо него была оборудована фотолаборатория. Как-то раз я не выдержал и написал химическим карандашом на дверях ее: БЕДА, КОГДА ЖЕНА ФОТОЛЮБИТЕЛЬ: ГОРЬКА ТВОЯ МОЧА, КАК ПРОЯВИТЕЛЬ! О, если б знал, если б только мог представить себе!.. Когда кончились продукты, она стала поедать все подряд: штукатурку, угольки из камина, мыло -- войдешь в ванную, возьмешь кусок "Камей классик", а на нем следы ее неровных зубов! Помню, однажды вечером она, задумчиво глядя на Петруччио, спросила меня: "Тюхин, а попугаи съедобные?". На всякий случай я снял с антресолей раскладушку -- мало ли! -- еще куснет за ухо, как Даздраперма!.. А еще она, Мария Марксэнгельсовна, пристрастилась к чтению. Вот списочек книг, прямо-таки проглоченных ею в Задверье. В скобочках -- ее своеручные оценки. 8. Ф. Достоевский "Идиот" -- (Вот уж воистину!) 7. Он же -- "Бр. Кар." -- (Брр-р!.. Прямо как дусту наелась!..) 6. Он же -- "Бобок" -- (Не поняла юмора. Он что -- наш, что ли?) 5. Краткий курс истории ВКПб. -- (Достать и прочесть полный!) 4. "Триста способов любви. Пособие для начинающих" -- (Есть еще 301-ый, который мне показал Г. М.) 3. "Вы ждете ребенка" -- (Ох, и не говорите! Заждались уже!..) 2. М. Т. Вовкин-Морковкин "Послание к живым" -- (Ай да лупоглазенький!..) 1. В. Тюхин-Эмский "Химериада" -- (И с этим шакалом я делила постель?!) Увы, увы! -- из песни слов не выкинешь. Это уже я -- Тюхин. Смаргивая невольную слезу, вспоминаю. В переулке еще не развеялась пыль от полуденной Иродиады -- белое трико трансмутанта, белый рысак, бело-сине-красное знамя. Из терема напротив доносятся стихи под мандолину -- это наша соседка Веселиса, она же -- Констанция Драпездон мелодекламирует на французском. Выйдя замуж, она стала виконтессой, а разведясь, -- поэтессой. Хорошо! Моя паранормальная, задумчиво жуя, сидит в качалке с томиком М. Горького. -- Тюхин, -- выдирая страницу, вопрошает она, -- а море, над которым гордо реет черной молнии подобный, оно большое? -- Бесконечное! -- Как что, как революция? -- Как реконструкционно-восстановительный период после нее! -- О-о!.. Милая! О как мы сроднились с ней за эти совместные годы! Она даже "окать" стала, как я, В. Тюхин-Эмский. "А ну плюнь!.. Выплюнь, кому говорят -- он же Горький!.." И она беспрекословно выплевывает, хорошая моя. -- Ах, Тюхин, ничего не могу поделать с собой. Все время хочется чего-то этакого, несусветного... -- Солененького?.. Кисленького?! Ах ты, мамулик ты мой! А как насчет лимончиков?.. Годится!.. Тогда, может, я это... может я на рыночек сбегаю? Лапушка и ахнуть не успела, как я, подхватив авоську, петушком перемахнул через деревянную баллюстрадку веранды. Денег, разумеется, не было. То есть были непонятно откуда взявшиеся в кармане 20 монгольских тугриков -- Даздраперма, юмористка, сунула, что ли? -- но даже это меня не остановило. Рок событий, неудержимый, как трамвай, брошенный водителем, скрежеща на поворотах, нес меня... До сих пор ума не приложу, как я оказался под другим небом, -- не синим и не голубым, а жовто-блакитным. И уже не память, а некое совершенно безошибочное беспамятство вело по саманным заулкам. Домики были сплошь одноэтажные, беленные известкой, в мальвах, как в детстве. У водяной колонки посыпал дождь -крупный, черный, как спелая шелковица. Дождины были сладкие, пачкучие. Ни с того, ни с сего я вдруг свистнул в два пальца и побежал -- вприпрыжку, как за железным обручем! И когда за банными акациями сначала робко сверкнуло, словно улыбнулось, а потом, как женщина в халатике, -- ах! -- и открылось -- да такое солнечное, такое манящее, что слезы хлынули из глаз, -- оно, море -- и я задохнулся, и ноги вмиг отяжелели -- минуточку, минуточку! нельзя же так, сразу! -- я схватился за грудь, как пулей пронзенный предчувствием, что больше никогда в жизни уже не свидимся, я схватился за то место, где деревянная кукушечка снесла яичко, и со стоном опустился на траву, на июльскую, шелудивую, в двух шагах от Банного спуска, у самого обрыва... Море, теплое, тихое праморе моего пришествия в мир хлюпало волнами внизу. И были ступеньки из плитняка, и Горбатый Камень, с которого я впервые нырнул солдатиком, и одинокий парус, и, разумеется, чайки, одну из которых звали Крякутный-Рекрутской. Все было на месте, даже перевернутый, с дырой в днище баркас, через нее-то я однажды и вылез, как выродился по второму разу: "Мама, мама, я стихи сочинил!.." Все было, как тогда, в солнечном сталинском детстве, только вот само синее море, оказалось вовсе не синим. И не голубым. И даже не мраморно-зеленым. Море, открывшееся моему изумленному взору, было розовым на цвет, таким розовым, что я испуганно схватился за глаза -- Господи, да уж не в очках ли я?! Очков, разумеется, не оказалось -- их сшибло в момент самодезинтеграции Папы Марксэна, так что, когда, брякая ведерком, возник дусик с удочками, я имел моральные основания на такой, по меньшей мере -- идиотский вопрос: -- Это как это? -- Ась, -- приложив ладонь к уху, осклабился дед. -- Это что, спрашиваю, за море? Черное? -- А то какое же! -- просиял старый афганец. -- Оно и есть -- Ордена Нерушимого Братства Народов нелюдимое наше Червонное море! -- Так какое же оно червонное, когда -- розовое? -- А стало быть, не дошло еще до кондиции, анчоус ты мой в томатном соусе! Ну что ж -- розовое так розовое, -- смирился я, -- благо хоть наше... А тем временем, как-то без всякого перехода, разом -- смерклось. Со свистом и гиканьем вздыбила передо мною черного коня -- черная же, с черным штандартом анархо-синдикалистов в руке -- Иродиада Бляхина. -- Тюхи-ин! Началось! -- вскричала она. -- Еду Зловредия брать! -- Какого еще Лаврентия? -- не понял я. -- С какой целью? -- Экий ты! -- осерчала она. -- Да Падловича! Да замуж!.. Я долго махал ей вслед рукой. А когда она проскакала обратно вся красная, окровавленная, и началось утро, я пошел на Шарашкину горку. Как и следовало ожидать, за сорок с лишком лет рынок моего детства претерпел и подвергся. Немалым, в частности, откровением для меня явился тот факт, что он -- прежде называвшийся Шарашкиным -- заговорил вдруг по-французски. Со всех концов так и слышалось: пардон, мерси, бонжур, шерше ля фам... Изменился к лучшему и ассортимент. Вместо пресловутой хамсы и макухи на лотках громоздились горы экзотической всячины: омары, кальмары, джинсы, кожаные куртки, сигареты, марихуана стаканами, тампоны Тампакс, шампунь Вошь энд Проктер, гранаты -- Ф-1 и РГД и прочее, прочее. Пьяненький с утра пораньше букинист торговал моей "Химериадой". "Бычки! Бычки!" -- базланила торговавшая окурками местная мадам Стороженко. И вообще -- при ближайшем рассмотрении Шарашкин рынок оказался вдруг самым что ни на есть марсельским. Сразу за торговыми рядами, похотливо похлюпывая, покачивались прогулочные яхты чеченских миллионеров. Крикливая толпа пестрела гризетками и кокотками. Формалинчиком и не пахло. Напротив -- пахло о'де колоном и чем-то еще, навеки памятным, чем были пропитаны розовенькие салфеточки, которыми воспользовалась одна моя марсельская знакомая. Случайная, разумеется. На прощанье я ей сказал: "Ты это, ты хоть адресочек дай, на всякий случай..." Куда там! Вжикнула молнией, хохотнула, фукнула в лицо колумбийской "беломоринкой" -- о-ля-ля, Виктор! И вот я разжмуриваюсь, а она, шалашовка, опять поправляет как ни в чем ни бывало свои кружевные чулочки. "Вот так встреча!" -- говорю я, хлопая ее по тощей заднице. И она подскакивает, как ошпаренная, хлопает бесстыжими своими глазищами: "Уот даз ит мин?!" Как будто ничего такого между нами и не было. Будто это и не я вовсе прямо из родного аэропорта рванул к знакомому врачу проверяться!.. Я смотрю ей прямо в переносицу, в лоб и эта курвочка наконец-то не выдерживает, дает слабину, искажается растерянной улыбочкой: о-ля-ля! Ага, проняло-таки! Узнала, мочалка нечесанная!.. Что-что?! Сколько-сколько?! Сто франков? Пардон-мерси, мадмуазель! Экскузе, как говорится, муа! Мы уже однажды получили свое удовольствие... А если б вы знали, как я обрадовался, когда увидал этого хмыря с лотком н