... -- Мильпардон, месье!.. Тысяча извинений, мадам! -- Опять нарываешься, чувачок! -- фукает дымком все та же моя фифа с ароматическими салфетками. -- О-о!.. И, схватившись за голову, я бегу, как из-под Кингисеппа, и уже отчаявшийся -- о никогда, никогда -- до скончания вины, а стало быть -- на веки вечные! -- уже обреченный, грудь в грудь сталкиваюсь с НИМ... От неожиданности Отец Народов даже выронил лимон, а у меня, у злополучного Тюхина, из дурацкой моей башки вылетела очередная глупость: а почему, по какой такой причине эта фифочка здесь , на том свете, уж не СПИД ли тому, милые вы мои, поспособствовал?!.. Мы нагнулись одновременно -- он, такой же, как на портретах, усатый, с негаснущей трубочкой в руке, только подозрительно низенький и к тому же рябой, -- мы нагнулись вместе: товарищ С. и я. Векторы направленности пересеклись, лбы соприкоснулись. Бац!.. -- В-вах!.. -- С-сссс!.. И звезды в мозгах заблистали, и сердце замолкло навек! И когда я, потирая лоб, распрямился, в мою спину уперлось что-то твердое, беспрекословное. -- Шютишь, да?! -- пахнуло чесночком сзади. -- Праси пращения па-харошэму! И чтоб ны единой запиночки! Ме компронэ ву? -- Уи, уи! Я мысленно вымолвил заковыристое имя-отчество стоявшего передо мной человека с государственным -- Лимония же! -- фруктом в руке, я произнес его про себя и, холодея, понял, что непременно запнусь! -- Дорогой, -- сказал я, -- Ио... -- сказал я, и поглубже вздохнув, зажмурившись, продолжил, -- Иона Варфоломеевич!.. Да, вот так вот я и сказанул и заледенел от ужаса, как их родная вершина Казбек: Господи, да что же это я опять сморозил?! Причем, заметьте, -- почти без запинки... Сзади металлически щелкнуло. -- Ну, контра, молись своему Богу! -- Какому? -- обмирая, выдохнул я. -- Сам знаишь! Волосы мои зашевелились от смятения. -- О, Всеприсутственный, на атомы распавшийся! -- пав на колени, взмолился я. -- О, Ставший ничем, чтобы однажды обернуться Всецелым! О, Сшибший лживые окуляры с окаянных очей моих -- приими мое моление... -- Эн, де, труа, катр... -- Мене, текел... От бессильной горечи перехватило истоптанное Афедроновым песенное мое горло. По щекам побежали торопливые, извилистые Кура и Аракс. -- Эх! -- по-лемурийски отчаянно махнул я рукой. -- Эх, да чего уж там! Стреляй! Стреляй прямо в мозжечок, товарищ! Стреляй, чекист, потому как нету мне, отщепенцу, оправдания и пощады! Стало слышно, как далеко-далеко, чуть ли не на Литейном, закричал несчастный Померанец. -- Если враг нэ сознается, его уничижают, дарагой таварищ Тюхин, -- сказал Великий Друг всех приговоренных и заморгал глазами, как горящий синим пламенем товарищ Джанов, и сунул в рот трубочку. Раздалось пыканье, но пахучий дымок, как это ни странно, не вылетел из мудрых уст Вождя и Учителя. Негаснущий курительный прибор погас. И тогда я, Тюхин, достал из кармана позолоченную дамскую зажигалочку и, услужливо шаркнув ножкой, щелкнул ею. За спиной засопело. В самое ухо зазвучал пахнущий и чесночком и формалинчиком одновременно шепот: -- Патом атдашь, да? -- А если не отдам? -- спросил я. Ответ, услышанный мной, был страшен. -- Зарэжу! -- жутко знакомым голосом сказал человек, стоявший за спиной. Я сглотнул. Через Рыночную площадь проскакала красная Иродиада. -- Так ви будите сазнаваться или нэт? -- по-советски просто, человечно глядя ей вослед, задал вопрос товарищ С. -- Буду! -- сказал я. Горестная, исполненная глубокого внутреннего драматизма история Нового Непорочного Зачатия (иННЗ), рассказанная мной -- В. Тюхиным-Эмским, ярким, образным языком, была поэтична и поучительна. Пользуясь Их благосклонным вниманием, я выложил все, точнее, почти все. Опущены были разве что детали, ну, в частности, все связанное с т. Бесфамильным, с т. Зорким и гражданкой Даздрапермой П., бесстыдно претворившей в жизнь то, что предначертала в своем пылком воображении вышеупомянутая Иродиада. Сами предначертания были описаны мной с большевистской прямотой и беспощадностью. Не обошел я и некоторых не совсем приятных для себя аспектов моего нынешнего здесь, в Лимонии, пребывания. -- Фифа-то фифой, -- заканчивая свою исповедь, философски заметил я, -- но не есть ли тот стройный, о четырех златых пуговицах камерунец, а уместнее сказать -- якобы камерунец, не есть ли он -- через трансформу отца -- как бы я сам, но в некоем гиперболизированном, что ли, негативном, бля, варианте?.. Повествование мое было выслушано с глубоким, неподдельным интересом. Несколько раз в течение рассказа дорогой товарищ С. вынимал изо рта трубку, качал головой, интернационально цокал языком, дважды восклицал "вах-вах-вах!" и один раз в сердцах выразился по-русски. Дослушав до конца, он смахнул Великую или Тихую слезинку сгибом указательного пальца и сказал: -- Таких, как ви, Тюхин, стрэлять -- мало! Убэрите рэвольвэр, таварищ Камю, ми падумаем. Ми падумаем и решим вместе, какого наказания заслуживает чэлавэк, назвавший однаво великого чэловэка високим именем другого, тоже видающегося таварища... От спины моей оттолкнулось. Лишившись ставшей уже привычной подпорки, я художественно всплеснул руками и упал затылком на булыжник. Единственное, что я успел сделать, падая навзничь, так это -- козырнуть. Четко, по-армейски, приложив ладонь не к пустой голове, как это случилось со мной однажды, когда в сортир вошел сам товарищ старшина Сундуков, а -- в полном соответствии с Уставом -- к лагерной своей полосатой камилавочке... Когда я очнулся, уже вовсю светало. Рынок был пуст. Один Иосиф Виссарионович, облизывая окровавленные усы, сидел передо мной на простом, как смертная казнь через повешение, табурете. -- Вот ви считаете себя тоже паэтом, Тюхин, -- глядя на меня сверху вниз, сказал самый великий и самый усатый из всех творивших под Иродиадиной титькой сочинителей стихов, -- ну, а песни, наши по-русски раздольные, помогающие строить и жить песни, ви пишете? -- Так точно, товарищ Сталин! -- сказал я. -- А это не ваша песня -- "Ивушка зэленая, над рэкой скланенная", Тюхин? -- Эх... никак нет! -- слабым от потери крови голосом, ответил я. Господи, какое же это счастье, что родители с младых волос приучили меня говорить правду, только правду и ничего, кроме правды! Пыхнув трубочкой, Главный Упырь Всех Времен и Народов посмотрел на меня с явным одобрением, не побоюсь этого слова -- с любовью. -- Каварный враг, дарагой таварищ Тюхин, даже харошую саветскую песню сделал сваим каварным аружием... Щеки у него были розовенькие, вид цветущий. "Насосался, родимый," -- подумал я. -- Ви думаете, случайно в слове "ивушка" маи лычные инициалы, Тюхин, -- "И" и "В"? Правильно думаете --нэ случайно! Зададим вапрос: пэрэд кем скланил автор песни нэсгибаемого таварища Сталина. Пэрэд какой рэкой? Пэрэд вэликой русской рэкой Волгой, на каторой радился самый вэликий, самый чэловечный Гэний Чэловэчества -- таварищ... -- Константин Петрович Иванов! -- не подкачал я. Иосиф Виссарионович одобрительно пукнул... То есть, прошу прощения -- пыкнул. -- Таварища Сталина, Тюхин, скланили над рэкой, олицетварающей глубачайшее па мисли учэние нашего дарагого Ильи Владимировича Левина. Напрашивается вапрос: зачэм? А затэм, чтобы нэ умеющего плавать Важдя сталкнуть, пользуясь его давэрчивостью, в бэздонную бэздну!.. Невзирая на слабость, я встал, как встают волосы на голове. -- Но есть другие песни, товарищ Сталин! -- сказал я. -- Например? И он тоже встал. И мы втроем -- Он, я и неизвестно как очутившаяся в моем кармане радиофицированная Вставная Челюсть -- спели хором партийный гимн. Когда кончились слова, Он по-родственнему просто спросил меня: -- Ви каво ждете, Тюхин, малчика или дэвочку? Если будит малчик, назовите его Ивгением. Хорошее имя И. В. Гений. -- И он подкинул на руке подозрительно непохожий на лимон предмет -- здоровенный, должно быть, мичуринский, с крупными квадратными насечками, карандашным запалом и колечком. Он подкинул эту самую лимонку и мудро усмехнулся в перепачканные кровью усы, весь такой в профиль чеканный на фоне розового рассветного инфра-моря. Как на военной медали. Дунул ветерок. От трубочки пахнуло инфернальной серой. Ричардом Ивановичем повеяло на меня. -- Нэ слышу атвэта, Тюхин! -- сказал проступающий Исрофил Велиарьевич, он же -Сатанаил, он же -- Вестник Страшного Суда. И я вздрогнул. Я отпрянул в ужасе. Потому что на виске, которым он неосторожно повернулся ко мне, зияла жуткая, с красную революционную гвоздику величиной, рана. -- Так вот оно что, -- догадался я, -- так стало быть, и на вас, дорогой Душегуб Кровососович, нашелся свой неизбежный финкельштейн с альпенштоком! А значит, -- не там, так -- здесь, но неотвратимо не смотря ни на что, Господи!.. И выходит, она воистину истинна -- новая вера моя! За все, слышите, за все, на Земле содеянное, придется держать ответ. Рано или поздно, Господи, но всенепременно! И судить тебя, Тюхина, будут тем самым судом, который ты сам же себе и уготовил. И никого из страждущих не минет чаша сия. И это говорю вам я, новый Свидетель и Очевидец!.. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Или это был лопнувший чумной бубон?.. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . "Нет, -- с горечью возразил Рамбер, -- вам этого не понять. Вашими устами вещает разум, вы живете в мире абстракций. Доктор вскинул глаза на статую Республики и ответил, что вряд ли его устами вещает разум, в этом он не уверен, скорее уж очевидность, а это не всегда одно и то же". Альбер Камю. "Чума" . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . ...сгинул, развеялся, как черный морок, бесследно исчез, засвеченный. Одна лишь граната да смертна