ите рэвольвэр, таварищ Камю, ми падумаем. Ми падумаем и решим вместе, какого наказания заслуживает чэлавэк, назвавший однаво великого чэловэка високим именем другого, тоже видающегося таварища... От спины моей оттолкнулось. Лишившись ставшей уже привычной подпорки, я художественно всплеснул руками и упал затылком на булыжник. Единственное, что я успел сделать, падая навзничь, так это -- козырнуть. Четко, по-армейски, приложив ладонь не к пустой голове, как это случилось со мной однажды, когда в сортир вошел сам товарищ старшина Сундуков, а -- в полном соответствии с Уставом -- к лагерной своей полосатой камилавочке... Когда я очнулся, уже вовсю светало. Рынок был пуст. Один Иосиф Виссарионович, облизывая окровавленные усы, сидел передо мной на простом, как смертная казнь через повешение, табурете. -- Вот ви считаете себя тоже паэтом, Тюхин, -- глядя на меня сверху вниз, сказал самый великий и самый усатый из всех творивших под Иродиадиной титькой сочинителей стихов, -- ну, а песни, наши по-русски раздольные, помогающие строить и жить песни, ви пишете? -- Так точно, товарищ Сталин! -- сказал я. -- А это не ваша песня -- "Ивушка зэленая, над рэкой скланенная", Тюхин? -- Эх... никак нет! -- слабым от потери крови голосом, ответил я. Господи, какое же это счастье, что родители с младых волос приучили меня говорить правду, только правду и ничего, кроме правды! Пыхнув трубочкой, Главный Упырь Всех Времен и Народов посмотрел на меня с явным одобрением, не побоюсь этого слова -- с любовью. -- Каварный враг, дарагой таварищ Тюхин, даже харошую саветскую песню сделал сваим каварным аружием... Щеки у него были розовенькие, вид цветущий. "Насосался, родимый," -- подумал я. -- Ви думаете, случайно в слове "ивушка" маи лычные инициалы, Тюхин, -- "И" и "В"? Правильно думаете --нэ случайно! Зададим вапрос: пэрэд кем скланил автор песни нэсгибаемого таварища Сталина. Пэрэд какой рэкой? Пэрэд вэликой русской рэкой Волгой, на каторой радился самый вэликий, самый чэловечный Гэний Чэловэчества -- таварищ... -- Константин Петрович Иванов! -- не подкачал я. Иосиф Виссарионович одобрительно пукнул... То есть, прошу прощения -- пыкнул. -- Таварища Сталина, Тюхин, скланили над рэкой, олицетварающей глубачайшее па мисли учэние нашего дарагого Ильи Владимировича Левина. Напрашивается вапрос: зачэм? А затэм, чтобы нэ умеющего плавать Важдя сталкнуть, пользуясь его давэрчивостью, в бэздонную бэздну!.. Невзирая на слабость, я встал, как встают волосы на голове. -- Но есть другие песни, товарищ Сталин! -- сказал я. -- Например? И он тоже встал. И мы втроем -- Он, я и неизвестно как очутившаяся в моем кармане радиофицированная Вставная Челюсть -- спели хором партийный гимн. Когда кончились слова, Он по-родственнему просто спросил меня: -- Ви каво ждете, Тюхин, малчика или дэвочку? Если будит малчик, назовите его Ивгением. Хорошее имя И. В. Гений. -- И он подкинул на руке подозрительно непохожий на лимон предмет -- здоровенный, должно быть, мичуринский, с крупными квадратными насечками, карандашным запалом и колечком. Он подкинул эту самую лимонку и мудро усмехнулся в перепачканные кровью усы, весь такой в профиль чеканный на фоне розового рассветного инфра-моря. Как на военной медали. Дунул ветерок. От трубочки пахнуло инфернальной серой. Ричардом Ивановичем повеяло на меня. -- Нэ слышу атвэта, Тюхин! -- сказал проступающий Исрофил Велиарьевич, он же -Сатанаил, он же -- Вестник Страшного Суда. И я вздрогнул. Я отпрянул в ужасе. Потому что на виске, которым он неосторожно повернулся ко мне, зияла жуткая, с красную революционную гвоздику величиной, рана. -- Так вот оно что, -- догадался я, -- так стало быть, и на вас, дорогой Душегуб Кровососович, нашелся свой неизбежный финкельштейн с альпенштоком! А значит, -- не там, так -- здесь, но неотвратимо не смотря ни на что, Господи!.. И выходит, она воистину истинна -- новая вера моя! За все, слышите, за все, на Земле содеянное, придется держать ответ. Рано или поздно, Господи, но всенепременно! И судить тебя, Тюхина, будут тем самым судом, который ты сам же себе и уготовил. И никого из страждущих не минет чаша сия. И это говорю вам я, новый Свидетель и Очевидец!.. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Или это был лопнувший чумной бубон?.. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . "Нет, -- с горечью возразил Рамбер, -- вам этого не понять. Вашими устами вещает разум, вы живете в мире абстракций. Доктор вскинул глаза на статую Республики и ответил, что вряд ли его устами вещает разум, в этом он не уверен, скорее уж очевидность, а это не всегда одно и то же". Альбер Камю. "Чума" . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . ...сгинул, развеялся, как черный морок, бесследно исчез, засвеченный. Одна лишь граната да смертная немочь души от него, химероида, и остались. Пошатываясь, я побрел дальше. Зачем? куда? -- неведомо. За белой Иродиадой проскакала черная, за черной -- красная, а я все не мог найти их -- моих дорогих, моих навеки потерянных. Уже на исходе сил вернулся я к Червонному морю. Рынок был пуст. Точнее, почти пуст, ибо тень замученного Померанца, механически махавшего метлой, была уже почти прозрачна, точнее -- призрачна. В торговых рядах коротал вечность последний продавец. И хотя на нем была карнавальная полумаска с чужими, перепачканными кровью усами, я его, уголовника, сразу же узнал.