мертного вздоха незабываемый, конопатый, говнистый, гонявший меня в хвост и в гриву за неподшитые подворотнички, за разгильдяйство, разговорчики в строю и за все такое прочее, рыжий, курнявый, в вечно заломленной на затылок фуражке, которую он, по слухам, не снимал даже на ночь, сволочь, гад, кусок, дундук, макаронник, бывший мой старшина батареи -дорогой товарищ Сундуков, Иона Варфоломеевич, каковой, царствие ему небесное, целых два с половиной года только и говорил мне: "Я из тебя еще сделаю человека!.." Господи, даже по прошествии тридцати лет меня прошиб холодный пот! -- Кутурый из вас Тютькын? -- неповторимо укая, вопросил человек, страх и уважение к которому я пронес через всю свою тюхинскую жизнь. Я сделал три шага вперед. Четко. По-военному. -- Воынская спэциальность? Звание? -- спросил товарищ старшина. -- Старший радиотелеграфист. Рядовой. Щипачев испуганно ахнул. -- Не узнаете? Германия. Карибский кризис. Ну я еще вам в сапог нассал... Вспоминаете? М. моя настоящая фамилия. -- Ну ту, шу ты эм, так это и невууруженным глазум выдно, -- узнавая, пробурчал И. В. Сундуков. -- Чэго дубылся, кэм стал?.. Как, гувурышь, твуя фамылия, рядувуй Мы? -- Так точно! -- подтвердил я. -- Рядовой М. Он же Эмский, он же -- Тюхин. Слышали такую песню "Доля"? -- Дуля?! -- удивился Иона Варфоломеевич. -- Кукая такая дуля? Пришлось мне этому сундуку с клопами исполнить свою жутко популярную в народе песню. Потом другую, про армию. Я ему, долбоебу, прочитал даже коротенький отрывочек из "Химериады" и тут его, кажется, проняло. Товарищ старшина харкнул с высоты птичьего полета и сокрушенно произнес: -- Ну я жэ гувурыл, гувурыл, шу чэлувэка из тэбя, рудувуй Мы, нэ получытся!.. Уж не знаю, что бы я ему, гаду, ответил на это, но хлопнул, бля, выстрел, стоявший рядом с сигареточкой в руке полоротый мой друг и боевой соратник товарищ Щипачев как-то странно вдруг всплеснул руками, охнул, задохнулся, как от восторга, и упал, елки зеленые, навзничь, обливаясь героической кровью. Стреляли, как мне показалось, со стороны Маяковской. -- Эх, какых людэй тэряем! -- огорчился товарищ старшина. -- Надэнь, Витек, учкы -- услэпнэшь, я мстыть буду!.. Надо ли говорить, что это неожиданное обращение вот так вот запросто, по имени, словно током лягушку, пронзило меня, покойного Тюхина. Что-то, с отвычки больно, екнуло в груди, острым таким клювом торкнуло, пронзило как бы насквозь! "Шо?!! Хто там? -- не понял я, и, пошатнувшись, догадался: так ведь кто же еще -- разумеется, -- оно, наше второе МЫ!.. Господи, Господи! Да неужто?! -- со свойственной Эмскому эмоциональностью схватился за грудь Тюхин, и застонал, и рухнул рядом со Щипачевым, пораженный снайперской пулей в левое межреберье. После каждого лазерного залпа Тюхин предсмертно вздергивался. Разум то гас, то вспыхивал. Ляскали зубы. Кровавые Зловредии Падловичи плясали в очах. -- Эх, товарищ Тюхин, товарищ Тюхин! -- умирая, прохрипел верный телохранитель. -- Вот оно ведь как получилося!.. -- он затянулся последней в жизни сигареткой и закашлял, не веря своему счастью, а когда, испустивши дух, наконец-то прокашлялся, из последних сил прошептал: -- Вы это, вы берегитеся, товарищ Тюхин, окрутит она вас!.. -- Кто? -- захлебываясь, ужаснулся агонизирующий Тюхин-Эмский. -- Ах, да все она же, она -- Даздраперма свет-Венедиктовна, каковая, откроюсь вам по секрету, вознамерилася, дорогой мой товарищ рядовой, стати нашей, товарищ Тюхин, императрицей! А что касаемо вас, то вас она, курва, хочит назначить своим моргально-оптическим супругом!.. -- Мор... морганатическим?! -- помертвел погибающий. Верный телохранитель что-то еще доверительно шептал ему на ухо, но Тюхин уже не слушал. Ошарашенно соображая, он пялился в потусторонние, озаряемые сундуковскими залпами небеса, простой, как газета "Правда", не монархист и даже не дворянин... Нет, прав, тысячу раз прав был Кондратий Комиссаров, которому я однажды по пьянке подарил сервант: "Никогда не забирай взад тобой даденного, Тюхин, -Боженька накажет!". Часы, золотые карманные "мозеры", вытащенные мной из ватника несчастного Щипачева, именно они, проклятые, стали причиной непоправимого, страшного ЧП, имевшего место в декабре 43-го года на крыше дома 1 32/34 по улице Салтыкова-Щедрина. Когда я в очередной раз воскрес, Иона Варфоломеевич уже отстрелялся. Пышущий жаром космический аппарат, свиристя сервомоторами, убирал пушки. Товарищ старшина, весь багряный от зарева пожаров, в своей незабываемой позе -- правая рука за лацканом кителя, левая -- за спиной, -- стоял на капитанском мостике. Тускло светились его стальные зубы. Сияли медные пуговицы и значок сверхсрочника. Поблескивали черные светомаскировочные очки на глазах. Ощупав себя, я с удивлением обнаружил отсутствие каких-либо существенных телесных повреждений. Таинственный феномен НЛО не только заживил мою новую смертельную рану, но и аккуратно заштопал дырочку на ткани пижамы. Озаренная огнями ночь уже подтаивала с востока. На Литейном полыхал Дом Старшин и Сержантов. Дымился кинотеатр "Спартак". Я вспомнил красочное -- с древнеримским революционером -- панно не стене, газировку в буфете, одиннадцатикопеечное эскимо, вспомнил, как однажды у меня вытащили из кармана билетик на "Тарзана в Нью-Йорке", -- я вспомнил все это и заплакал. -- Шу, Витек, птычки жалко? -- не поворачивая головы, произнес, похожий на капитана Нэмо, старшина. Я не ответил. А чтобы этот кусок не видел моих тюхинских слез, я снял со Щипачева его служебные окуляры, а поскольку там, под окулярами, оказались широко распахнутые, как у всех здешних покойников, сияющие глазищи -совершенно, скажу я вам, человеческие -- я перекрестился и, повторяю, чтобы он, макаронник, не видел, как я плачу, надел черные очки на глаза, и взглянул через них на самый красивый Город всех миров и народов и знаете, что я увидел? А ровным счетом -- ничего! -- Ну шу, усе понял, Тюхын? И нэчэго тут жалэть, и знаешь пучэму?.. Путуму шу нуга усе это! -- Ну... нуга?! -- Эта, рудувуй Мы, кугда у тэбя нугу в гуспытале утымут, а уна усе равно булыть! Я растерянно озирался вокруг, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь. Я, как Ричард Иванович, щупал воздух и ровным счетом ничего не понимал. Наконец, не выдержав, я сорвал с окаянных глаз своих это спасительное оптическое приспособление, с помощью которого можно было отрешиться от всего: от войны, от смертей, от дорогого товарища старшины... -- Да что ж вы за люди за такие! -- ослепнув от зарева пожарищ, горестно вскричал я. -- Вы только посмотрите, посмотрите, Иона Варфоломеевич! Или... или у нас тоже нету сердца?! -- Ушибаешься! -- нахмурился товарищ С. и, сунув руку за пазуху, вытащил что-то ярко светящееся, с электрическую лампочку величиной. Нет, все-таки не зря где-то в глубине души я всю жизнь уважал его. Товарищ старшина Сундуков походил теперь на Данко. И я устыдился горячности своей и, переживая, переломил очки надвое. -- Хвантом усе эта! -- сказал товарищ старшина. -- Нэ жизнь, а цырк-шапыто, а умэсто Буга у ных -- Эмыль Кыо! -- Мадула у них вместо Бога! -- прошептал я и товарищ старшина, услышав это имя, скрежетнул челябинскими челюстями, которыми однажды на учениях он на моих глазах перекусил танковый трос. Прикурив от сердца, товарищ старшина бережно вставил его обратно в грудь и, хмуря брови, сказал: -- Усе тут ыллузия -- и дума, и вулыцы... И нэбо... И жысь!.. -- А смерть, смерть -- тоже иллюзия? -- дрогнувшим голосом вопросил я. -- У самуе яблучко! -- Постойте, постойте!.. А Даздраперма Венедиктовна, а ее приказ доставить меня, Тюхина, в Штаб?.. -- А прыказ, рядувуй Мы, ун и в грубу -- прыказ, а Даздрасперма Вэнэдыктовна Пэрвая -- нэпусрэдствэнная муя начальныца!.. Еще вупрусы есть?.. Тугда прыгутувься, я сэйчас утключу гравытационную защыту, а ты прыгать будешь!.. Да нэ на вулыцю, а ку мнэ! И тут Иона Варфоломеевич Сундуков чикнул какой-то штучкой на своем, напоминавшем трибуну партсобрания, пульте управления Кораблем (пуК), трасформаторное гудение оборвалось, рдяное облачко, окружавшее летающий аппарат исчезло. "Ну же, чего рут руззявил!" -- махнул рукой товарищ старшина и я, Тюхин, прыгнул. Ничего такого сверхъестественного не произошло. Я, правда, малость поскользнулся, ударился злосчастной своей левой коленкой о ребристый металл корпуса, но тут же встал, одернул пижаму. -- Кутурый час? -- спросил тот, кого я, придурок, чуть не принял за Сталина. Я вытащил роковые часы и отщелкнул золотую крышечку с гравировкой. Вот эта секундная пауза -- он, задумавшись о чем-то, спросил, я глянул на циферблат и уже открыл было рот, но вздрогнул -- это как это? -- зажмурился, встряхнув головой, снова посмотрел, более того, даже пересчитал на всякий случай цифры на циферблате, и когда подтвердилось, а подтвердился тот странный факт, что часовых делений на часах было не двенадцать, а тринадцать, когда я окончательно убедившись в этом, поднял растерянные глаза на товарища старшину, -- именно в этот миг нечто жуткое, крылатое и бесшумное, как пикирующий с выключенными моторами боевой самолет, из тьмы, из мрака военной ночи упало на капитанский мостик, всплеснули омерзительные чертячьи крылья, из монструозно-огромной, усеянной крокодильими зубами смрадной пасти исторгся чудовищный кашель, вспыхнули злые, красные, как светофоры, буркала и никакой не фантом, не плод игры моего тюхинского воображения, а самая что ни на есть натуральная Тварь, привлеченная, должно быть, сверканьем золотых часов и блеском надраенных асидолом пуговиц на кителе Ионы Варфоломеевича, подхватила