юхина вырвалось самое русское из всех русских восклицаний: "Эх!.." -- Но за что, за что?! -- сглотнув комок, пробормотал он, безнадежный, как гитлеровец под Сталинградом. И тут сзади дизель взрыкнуло, хлопнул пистолетный выстрел. Тюхин, сноровисто, как на фронте, упал за ближайшую груду кирпича, а когда осторожно выглянул из-за нее, аж присвистнул от удивления. По трамвайным путям, отчаянно крутя педали, несся велосипедист в одном нижнем белье и в шляпе. Ричард Иванович, а это был, конечно же он, пытался оторваться от гнавшегося за ним танка, на броне которого восседали два омерзительных андроида в габардиновых плащах -- Мандула и Кузявкин. Красномордый диктатор с матюгальником на груди, улюлюкая, размахивал полотняными брюками Ричарда Ивановича. Перекошенный от усердия Кузявкин садил из пистолета по шинам. У Дома старшин и сержантов Мандула подхватился на ноги и рявкнул в мегафон: -- А ну, мазэпа, стий!.. Кому казав -- стий! Я тоби, людыну, любыти буду!.. Серый от ужаса Ричард Иванович наехал на кирпич, руль у него вывихнулся из рук, велосипед, дзынькнув звоночком, полетел в одну сторону, злосчастный интеллигент -- в другую, соломенная шляпа, вихляя, покатилась по асфальту. -- Дывысь, Кузявкин, -- ликуя, взревел Мандула, -- наша цаца сама раком встала!.. Больше медлить было нельзя. Тюхин изготовил гранатомет и, раскинув пошире ноги, приник к прицелу. Он поймал в прорезь красное пятнышко на гипертрофированно большом лбу садиста-интеллектуала и прошептав: "За поруганную Идею! И ныне, и присно!.." -- нажал на спусковую скобу. Надо ли говорить, что на фронте генералиссимус Тюхин был снайпером?! . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Милые мои, дорогие, хорошие, только не в сердце, в лоб, в горячечный, упрямый мой лоб -- так оно будет вернее!.. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Когда развеялась кирпичная пыль, танк уже вовсю полыхал. Ричард Иванович, пошатываясь, поднялся с карачек на ноги. Он был так бледен, что, казалось, просвечивал насквозь. Глаза у него были черные, пронзительные, прозорливые. "Уж не потому ли -- Зоркий? -- подумал Тюхин. -- Минуточку, минуточку!.." Но развить мысль, сделать четкие умозаключения по поводу этих, неожиданно вдруг проявившихся на лице чуть не погибшего, -- глаз, Тюхин не успел, сбитый с толку Ричардом Ивановичем. -- Вы видели?! Нет, вы видели?! -- трагически вопросил бывший слепец-провинденциалист. -- В центре города, среди бела дня!.. Какой ужас!.. До чего мы... э... докатились!.. Как, как это по-вашему называется? -- Это? -- бросил взор в сторону полыхавшей боевой единицы Тюхин. -- Это, любезный Ричард Иванович, -- наш с вами гуманизм во всем его военном великолепии. А те, что там скворчат в солярочке -- это, друг мой, так называемые гуманоиды, они же -- пришельцы из иных миров, ангелоподобные спасители и наставники наши!.. -- Тьфу, тьфу на вас! -- огорчился Ричард Иванович, отряхиваясь. -- Вам бы все смехул[cedilla]чки, Тюхин, а у меня, поверите ли, до сих пор... э-э... поджилки дрожат! О, если б вы только знали, что эти мерзавцы со мной вытворяли!.. -- Да уж догадываюсь, -- сказал Тюхин вполне сочувственно. В танке рванули снаряды. Закувыркалась башня. Высоко-о!.. -- Нет, это все! -- тоскливо ежась, пробормотал боец незримого фронта. -- Это -- конец. Финита, как вы изволите выражаться. А вы чего это, батенька, немцем... э... вырядились? Тоже... э-э... наладились?.. Далеко, если не секрет? -- В Смольный, -- сказал Тюхин, глядючи в небеса. -- И-и, голубчик! Вас там только и ждут! Даздраперма Венедиктовна все глаза в окно проглядела... Драпать, драпать надо, голубь вы мой сизокрылый! -- Ричард Иванович огляделся по сторонам и снизил голос до шепота: -- Немедленно! Сию же секунду!.. -- Но куда, -- пожал плечами солдатик, -- и как? Крылатый конь усквозил в эмпиреи, летательный аппарат Сундукова я ухайдокал... -- Вы?! -- ахнул Ричард Иванович. -- Шлепнут! Уж будьте уверены, душа моя, поставят к стенке и -- шлепнут!.. -- Вот и драпану, -- горько пошутил Тюхин, -- в Лимонию... В Рай... -- Оно бы -- с Богом, только вы мне, счастье мое, жизнь спасли. Долг, как говорится, платежом... -- Ричард Иванович поднял велосипед и выправил руль. -Есть тут один вполне безумный вариантец. Плавать умеете?.. Надо же, а я так и не удосужился... Вобщем, садитесь-ка партайгеноссе, на раму, и живенько, живенько, пока не опередили. Я ведь, Тюхин, такую информацию провидческими своими очами выглядел!.. -- Где? -- Да все там же, в Смольном, из кабинета всенародно обожаемой императрицы... Вот так они и поехали -- интеллигент в шляпе, но без штанов -- сзади, на багажнике, военизированный Тюхин -- в седле, за рулем. Ричард Иванович как-то подозрительно быстро оклемался, повеселел, заболтал ногами, мешая Тюхину, запел "Лили Марлен". Слов Тюхин, разумеется, не знал, а потому терпеливо молчал, размышляя об этих странных, чуть навыкате, как у всех здешних кандидатов в покойники, глазах сидевшего сзади, чересчур уж пронзительных, подчеркнуто живых, что ли, ненастоящих... Свернули на Воинова. Большой Дом чудом уцелел, только стекла повышибало и на всех этажах полоскались на ветру казенные шторы. У четвертого подъезда валялся труп. Тюхину вдруг показалось, что глаза у трупа взмаргивали. "Вот, вот оно! -пронзило крутившего педали, которому вспомнились в это мгновение глаза отца, ночью, в сорок девятом, прыгавшего на одной ноге, все никак не попадая в штанину, такие чужие, остановившиеся, уже почти мертвые... -- Вот! Вот оно! -- выкрикнул Тюхин, да так громко, так неожиданно, что Ричард Иванович испуганно осекся. А тут еще, как нарочно, через дорогу перед колесами переметнулось что-то темное, здоровенное. Они грохнулись на мостовую. -- Кажется, крыса, -- сказал Тюхин растерянно. -- Хуже! -- простонал крепко зашибшийся Зоркий. -- это кот мой... черный... названный в честь... э... Кузявкина -- Кузей... К чему бы?.. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . -- Было это давным-давно, когда по Суворовскому еще ходили трамваи. На 8-ой Советской мальчик сел на "пятерку" и доехал до кольца. Остановка называлась таинственно -- "перевоз Смольного". Мальчик, волнуясь, вышел на берег реки и впервые в жизни увидел настоящий морской туман. Хлюпала вода. На невидимом корабле звякала невидимая рында. Сквозь ладони, сложенные "бинокликом", мальчик вглядывался во мглу и сердце у него билось, потому что там, за туманом, была страна его отчаянной мальчишеской мечты по имени... -- Америка! -- прошептал невозможный Ричард Иванович. Тюхин вздохнул. Они стояли на берегу сгинувшей в туманной мгле Невы и внизу, прямо под ногами, плюхалась привязанная к свае лодка. Она была выкрашена в дурацкий розовый цвет, а на носу ее было написано белилами: "Надежда". Беглецы спустились к воде. Звякнула цепь -- ржавая, на замке, таком, Господи, хлипеньком с виду, несерьезном. Казалось, только дерни как следует... Ричард Иванович Зоркий нетерпеливо дернул.