"НА БРУКЛИНСКИЙ МОСТ И ДАЛЕЕ -
В СТРАНУ ПЕРВОЙ ПУГОВИЦЫ" -- Но ведь этого... этого же не может быть! -- А я, думаешь, почему повелела медаль отчеканить: "Небываемое -- бывает!", думаешь, не поэтому?! А ну-кося ответствуй, душа из тебя вон, -- любишь али нет?.. И Тюхин потупился: -- Ну это... ну вобщем-то -- сочувствую... -- Сочу-увствуешь?! Ах, сочувствуешь?! Нам ли не знать консистенции твоих чувств, мин херц?! Те ли чувства твои, Тюхин, аки в жопе вода! Они, говнюк ты этакий, навроде стрючка твово соседа -- и трех секунд не держатся!.. Ричард Иванович шмыгнул носом. -- А посему, -- голос ее окреп, -- а посему -- даю тебе, коварному изменщику, последний и решительный шанс! Скажешь "да" -- погневаюсь и прощу, в супружескую постелю пущу, скажешь "нет" -- воспрещу, из автомата в расход пущу!.. -- Ах, что за аллитерации! А рифмы, рифмы! Вот оно, Тюхин, -- мастерство-с! -встрянул Ричард Иванович. -- Слушайте, солнышко ненаглядное, ну что вам стоит -- ах, ну скажите же... ах, ну сами же знаете что -- ведь убьет же!.. -- Истину твой сообщник молвит -- убью! -- сверкнув очами, подтвердила самозванка, в засаленном шлафроке, лахудра, неумытая, непричесанная. Эх, не следовало, ни в коем разе не стоило ей, дуре необразованной, говорить это Витюше Тюхину -- бессмертному гению, ветерану Кингисеппской битвы, человеку хоть и доброму в глубине души, но крайне эмоциональному, вспыльчивому. Да, друзья мои, время от времени на него, что называется, "находило". Опять ему, лошаку необузданному, шлея под хвост попала!" -- говорила в таких случаях его терпеливая законная супруга. И была права! На что только не был способен он в подобных состояниях!.. -- Убьешь, говоришь?! А ну!.. А ну -- попробуй! -- И он, чертушко отчаянный, встряхнув поседевшим чубчиком, встал-поднялся в утлом челне с таким последним на свете названием -- "Надежда". -- Так вот же тебе мое слово, о жалкая! -дерзко воскликнул он, ни себя, ни Ричарда Ивановича не жалеючи, -- о нет и еще раз -- нет! И, как камешек вприпрыжку, -- отголосочками, ауками -- понеслось это роковое тюхинское словцо над растуманившейся водной артерией: "Нет... нет... нет... нет...". -- Да-да-да-да! -- возразил автомат Даздрапермы Венедиктовны и Тюхин, отчаянно рванул на издырявленной своей груди трофейную гимнастерочку, сверкнул, елки зеленые, обыкновенным таким, не серебряным даже крестиком из письменного стола Марксэна Трансмарсовича, и, качнув зыбкую лодчоночку, исторг из души: -- Эх, кто сказал, что однова живем?! Ты, что ли, кишка слепая? -- Я?! -- ахнул Ричард Иванович, схлопотавший пулю в живот. -- Эх-ма!.. -- Эх, ма-ма!.. -- А ну -- не ныть, держать хвост пистолетом! -- Э-э... Но почему, исходя из какой концепции?.. -- Да потому что -- "нуга" это! -- Нуга?! Э... в смысле халвы и рахат-лукума? Нуте-с, нуте-с!.. -- и Ричард Иванович сунул свой длинный интеллигентский палец в красненькую дырочку на нижней рубахе, и вынул, и недоверчиво облизал его. -- А ведь и впрямь, коллега, сироп-с! Кажется, клюквенный!.. -- Эй, Тюхин! -- испуганно окликнула с берега отставная возлюбленная. -- Слышь, Витька, а ты чего не умираешь-то? И Тюхин ответил ей по-солдатски просто, по-сундуковски исчерпывающе: -- Значит, так надо! -- и подумав, добавил: -- Дура!.. -- Дура-дура-дура, -- подхватил осмелевший Ричард Иванович, и снова сунул, и снова обсмоктал. -- Кайф!.. Э, э, Викторушко, сокол ясный, нет -- вы только гляньте: она же, идиотка, безоткатную пушку в руки взяла... Эй, Даздраперма Венедиктовна, вы что -- совсем, что ли... э... ополоумели?! Тю-юхин, она ведь не шутит!.. -- Ну и что? -- То есть как это "что"?! Лодку же продырявит, а я плавать не умею!.. -- А-а, -- вздохнул Тюхин и вынул "браунинг" и, почти не целясь, выстрелил. И звук был какой-то несерьезный, невзаправдашний, будто воскресший Иосиф Виссарионович пыкнул своей сталинской трубочкой... . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . "Кукуй, кукуй, кукушечка, сули мне, дураку, бессмертие!.." . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . И когда дымочек развеялся, императрицы Даздрапермы Венедиктовны Первой не стало. Только предсмертный шепот Ея донесся до ушей Тюхина: -- Вот и жизнь за мной, дурой, пришла! Прощевай, Тюхин!.. -- Адью-гудбай, душа моя!.. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . В некотором царстве, в некотором государстве, а именно в том, в котором мы покуда еще не живем, плыли по Окаян-морю два несусветных умника. До заветной цели было ой как недосягаемо, весел в лодке не было, а посему гребли они, сердешные, руками, коротая путь за беседою. -- Ну что, маловер вы этакий, -- укорял умник в шляпе умника в пилотке, -думали, поди, очередная утопия, мистификация, миф-с?.. И то сказать -А-ме-рика! Оторопь берет, как возмыслишь всуе!.. А подразвеется туманец, и вот она -- на горизонте, зримая, как... э... заря новой жизни... Или закат?.. Тюхин, что у нас там на повестке дня -- утро или вечер?.. И тот, который в военном, -- а надо сказать, что сидели они рядышком, лицом к носу лодки, -- устремлял взор прямо по курсу и, сверкая очами, зрел в дальнем далеке тесно столпившуюся группу хорошо знакомых ему нью-йоркских небоскребов, и силуэтик статуи ошую, а одесную, то бишь справа по борту, устремившийся к ним через акваторию, но, увы, взорванный какими-то экстремистами как раз посередке мост, понятное дело -- не Большеохтинский и даже не Петра Великого, а самый что ни на есть Бруклинский, а стало быть тот самый, с которого, по свидетельству еще одного великого Очевидца, так и кидались вниз головой безработные, слава Богу, еще не наши, не русские, да к тому же почему-то в Гудзон, а не в Ист-Ривер, каковой имел место на самом деле, в жизни, в реальности, друзья мои, а не в чьих-то, пусть даже провидческих, сочинениях. Итак, мост был взорван, бесконечное водное пространство, по которому, как вошь по мокрому пузу (В. Конецкий), полз утлый челн -- называлось неведомо как -- то ли Нева, то ли Ист-Ривер, то ли Гудзон, то ли Окаян-море, то ли Стикс, то ли Коцит, то ли и вовсе, прошу прощения, Ахерон. Дело было то ли к утру, то ли к вечеру. Весел не было. Ричард Иванович все пиздел и Тюхин, совершенно не слушая его, смотрел в розовую даль. До рези в глазах безотрывно вглядывался он в знакомые силуэты, похожих на циклопические сталактиты, на кардиограмму сердечника, манхэттенских зданий -- один к одному видок из особнячка Бэзила! -и в шальной башке его щелкала курочком очередная шизоидная идейка -сомнительная, чудная, неимоверная -- ну совершенно тюхинская, Господи. "Стало быть так, -- наяву бредил Витюша. -- Доплываем до берега. Идем (иду?) в российское посольство. Падаем на колени: так, мол, и так -- вот наш паспорт гражданина СССР, требуем немедленной пресс-конференции. Тема: "Множественность далеко не лучших миров. Угрожающая реальность возвратной поступательности. Ужасы тоталитаризма. Аберрация истории. Личное". Как патриоты настаиваем на незамедлительной отправке домой, в Питер (можно в Москву). Фурор. Телеинтервью. Скандальная известность. Работа над мемуарами и свидетельствами очевидца. Гонорары. Спокойная, обеспеченная старость... В случае неудачи в посольстве, элементарно занимаю денег на авиабилет. У кого? Да хотя бы у Кати, дочки Бэзила, тоже, кстати, поэтессы. У Кузьминского... У Беломлинского... Да у того же Бродского, в конце-то концов!.. И, бля, первым же рейсом. Немедленно... "Ку-ку, сэрдэнько мое! А это мы -- и, как ни странно, -- совершенно трезвые!.." Вот так он и мечтал, фантазер этакий, загребая правой рукой и вполуха, как на партсобрании, слыша разглагольствования демагога в кальсонах, несшего какую-то чушь про нолевую точку жизни, про зов потомков и странности -- sic! -- не параллельных, а категорически перпендикулярных миров, как, скажем, шахта лифта перпендикуляр