Я едва приспустила одну-единственную боковую лямку на золотом платье Энн, и холодная струя шелковой ткани бессильно упала к тонким лодыжкам. Я надела бесформенную толстовку и штаны, спрятала платье Энн подальше в шкаф, чтобы она не увидела, что я его надевала, взяла сигарету, чтобы успокоиться и вдохнуть с горьким дымом побольше прохладного ночного воздуха. Но зажигалки нигде не было… Видимо, в суете я запихала ее в неведомый мир помятых женских трусов. Я обыскала весь гардероб, потом всю нашу маленькую кухню, коридор, ванную, заглянула даже за стиральную машину, где уже дважды находила ключи Энни. Все было тщетно. Я подумала, как хорошо тем, у кого в квартире есть газовая плита с электроподжигом. Никогда не останешься без огня, как я. Последним спасением был черный клатч Энн, с которым я ходила на встречу с Кристианом. Во внутреннем кармане лежало что-то твердое, но явно не прямоугольное. Я потянула за молнию, и при свете фонаря сверкнул тяжелый золотой ремешок часов и известная всем надпись Rolex.
Я набрала номер Энн – недоступна. Зажигалку я все же нашла, на подоконнике. Теперь точно помню, что оставила ее именно там. Я выкурила подряд последние три сигареты, чтобы хоть как-то успокоить нервы. Так это те часы, о которых говорил Зубастый? Неужели их правда украла Энн? Но у какого клиента? Так, надо подумать… Она же в ту ночь поехала с каким-то типом, который забрал у нее все деньги. Может, она еще возвращалась в клуб? После такого? Бред! Но зачем Зубастому врать? Я вспомнила, что забыла сумочку в туалете и минут через десять ее принес официант, странно улыбаясь. Какого черта он улыбался, я тогда не поняла. Что ему или уборщице помешало в туалете осмотреть сумочку на наличие купюр? Господи, так там же была еще и эта женщина-коп, от которой меня всю передернуло! Я ведь вышла первой, а она осталась в уборной. Она сама могла осмотреть сумку и попросить официанта вернуть ее, чтобы потом меня найти. Обычные девушки ведь не ходят с мужскими золотыми «Ролекс» в сумочке. Как же я ходила с этим черным «монстром»?
«Я буду следить за тобой, ласточка. Вы со своей подружкой от меня так просто не уйдете», – пронеслось у меня в голове.
И вдруг раздался звонок в дверь. Звонок! К нам с Энни никто ни разу не приходил в эту квартиру. При мне Энн никому не рассказывала, где мы живем. Да она была счастлива, что ни один из ее бывших не знает, где она теперь. Сейчас ночь. Два или три часа, не знаю. Звонок повторился. Энн никогда не звонит в дверь, даже если потеряет ключи. Она сперва скребется, как кошка, а потом тихо стучит, зная, что я даже во сне реагирую на каждый шорох. Еще звонок. Полиция!
И в следующие тридцать секунд я впервые сделала самый глупый поступок в жизни. Я взяла часы и швырнула их в открытое окно, и только потом подбежала к двери, и ее приоткрыла. За дверью стоял сосед из противоположного дома, которому в тридцать два зуба каждый раз улыбалась Энни, когда курила на подоконнике, чуть свесив ногу за борт нашего серого многоэтажного корабля.
– Привет, я Майкл, ваш сосед. Днем вас практически не бывает дома. Я увидел, как твоя подружка заходит в подъезд, да и свет включен, значит, вы не спите еще. Позовешь ее?
– Вот черт! Какого хрена ты приперся?! Это я заходила в подъезд. Энни нет.
– Вот это приветствие! А, так это ты была! И значит, ее зовут Энни. А она скоро будет?
– Нескоро! Вали отсюда! И не приходи сюда больше!
Я так сильно хлопнула перед ним дверью, что, кажется, разбудила всех соседей. Потом подбежала к открытому окну и стала всматриваться вниз, пытаясь вспомнить, в какую сторону бросила часы. Не вспомнив направления, я сбежала по лестнице, налетела на улице на Майкла и стала искать выброшенное мной сокровище.
– Ты что ищешь?
– Слушай, как там тебя, оставь меня и вали отсюда, – выругалась я.
Проспект оживляли проезжающие мимо машины. Мой взгляд, метавшийся, как гоночный автомобиль на короткой дистанции, изучал каждый сантиметр дорожного полотна и придорожного газона.
– Шизофреничка, – сделал заключение Майкл и отошел от меня подальше.
Часов нигде не было.
Не помню, как и когда я уснула. Хорошо, что на следующий день было воскресенье и мне не пришлось идти на работу с маской невыспавшейся совы. Всю ночь я думала и боялась, что скажет Энни. Проснувшись, я вновь сразу же ей позвонила. Шли гудки, но она не отвечала. Я отправила сообщение: «Перезвони, это важно». В открытые шторы врывалось слепящее ядовитое солнце. Оно осветило все: смятые вещи в открытом шкафу, пепел от сигарет, серой пыльцой застилающий белый пластиковый подоконник, разбросанные листы по комнате, убегающие вчера от ветра, слой пыли то ли на зеркале, то ли на моем отражении в нем. За то время, что мы переехали в квартиру, мы еще ни разу не делали уборку. Точнее, я не делала. Энн никогда не прикасалась к половой тряпке, и рассчитывать на подругу было бесполезно. Я машинально стала перебирать вещи, чтобы собраться с мыслями и понять, как объясню Энни, что произошло. Весь день я мыла, чистила, вытирала пыль, стирала и гладила ее и свою одежду. В перерывах я звонила Энн, но безуспешно. Если она не придет к вечеру, значит мы встретимся уже на работе.