– Я никуда не пойду. Я не проститутка! – впервые прокричала я ей.
И тут она взяла меня за волосы и притащила к зеркалу, вцепившись, будто хищный зверь в добычу. На меня смотрело мое жалкое отражение, изрезанное потекшей тушью, с бледными искусанными губами на искривившемся от обиды лице, а на голову выше – отражение властной и злой Энни с идеальным макияжем и собранными в конский хвост волосами. Она подняла мою голову и сказала:
– Кэт, посмотри на себя. Посмотри, я сказала! Нет, ты не проститутка. Тебе до этого далеко. Ты просто дрянь, идиотка, дешевая шлюха, которая своей тупостью еще не раз покалечит свою жизнь. А деньги, которые ты выбросила в окно, возвращай сама. Я могла бы позвонить дружкам Дэна, которым задолжала, но не буду, потому что ты сейчас же отнесешь свой зад в клуб, чтобы тебя в него сегодня оттрахали за пятьсот баксов, и завтра тоже, и так до тех пор, пока не вернешь все до последнего цента. Ты поняла меня?
Она отпустила мои волосы и указала на коридор. Но я не двигалась с места, оцепенев от ужаса, будто в детском сне увидев, как любимая кукла превратилась в ужасного монстра и хочет напасть. Тогда Энн открыла входную дверь, взяла мою сумку и вышвырнула ее за порог, а затем вытолкала и меня. Не знаю, почему я сразу не встала и не ушла, а ждала, когда меня пинками и пощечинами выдворит за дверь та, кому я доверяла больше, чем себе.
Некоторое время я сидела неподвижно, смотрела на закрытую дверь, будто ждала, что она откроется и ко мне кинется Энни, прося прощения, говоря, что у нее крыша поехала или еще что-нибудь. Но дверь не открывалась. Я сидела под ней, как собака, сгрызшая любимые хозяйские ботинки и ожидавшая милости хозяина. Прошла, кажется, целая вечность, пока в голове вновь и вновь прокручивалась наша нелепая ссора. Я снова взглянула на дверь, и вдруг на ней, как на экране компьютера, стали появляться слова: «Ты просто дрянь, идиотка, дешевая шлюха, которая своей тупостью еще не раз покалечит свою жизнь…» Видимо, только сейчас я всерьез услышала слова Энн.
Я кинулась на улицу и побежала по широкому проспекту. Единственное, что я хотела сделать, – спрятаться ото всех, от всего, чтобы никто меня не видел и не слышал. Закрывая лицо от ветра, я уносила ноги в сторону парка. Быстрее были только автомобили, мчащие вперед и назад, словно белые и красные реки, вышедшие из берегов. Дома́ перешагивали друг друга, редкие прохожие на освещенной улице обязательно наталкивались на меня, и я старалась удержаться на ногах, и только в густой оси городских деревьев я свалилась огромной горой к подножию скамейки и выбросила в темноту летней пустоты крик отчаяния. Я ревела и ревела под кроной большого клена, упираясь лицом в деревянную толщу жестких перекладин.
Наверное, уже наступила полночь, когда ко мне вновь стали возвращаться мысли. В голове выстроилась цепочка завтрашнего дня. Среда, работа, Энн не придет; со мной только телефон, ключи и пятьдесят долларов – я не дотяну даже до зарплаты. Я не надеялась забрать деньги, которые отложила, из верхнего ящика в нашем с Энни шкафу. Она точно их уже забрала. Как бы хотелось сейчас бросить все и уехать к маме. Мне хватит денег на билет. Но только получив работу здесь, в Нью-Йорке, все бросить и уехать? Последние несколько лет мама ограничивала себя во всем и каждый месяц присылала мне деньги, откладывая себе малую часть, лишь бы у меня все получилось с карьерой. А я каждый раз брала конверт, будто принимала извинения за упущенное время и недополученную детскую любовь. Мой родной отец ушел из дома, когда мне исполнилось пять. Память о нем сохранила обрывками кадры, как в старом черно-белом кино. Вот он дает мне белую кружку белого молока, моет мои ноги белым мылом, я убегаю от него, мокрая, прямо из ванной в комнату, пока он пытается меня поймать и укрыть мои влажные плечи пушистым белым полотенцем. Мой день рождения. Мне целых пять лет! На столе стоит белый, как снежный ком, торт. Папа берет меня на руки и качает из стороны в сторону, вниз, вверх – и так высоко, что я дотрагиваюсь маленькими ручками до белого, как мел, потолка. Папа смеется и говорит, какая я высокая и какая взрослая. В дальнем углу сидит мама, она прижимает белый платок к лицу, я хохочу и смотрю только вперед, наверх, в сторону противоположной плоской стороны пола. А на следующий день папы нет. Мама говорит, что он уехал. И самое обидное было осознать уже подростком, что он действительно просто уехал. С ним ничего не случилось, как я представляла все годы. У него не было ни важного тайного задания агента, он не умер, не улетел в космос. Он просто снова женился, и у него теперь два сына вместо одной дочки. Отец больше никогда не возвращался в наш дом, чтобы меня увидеть, и никогда не искал со мной встреч. Из наших комнат исчезли все его фотографии. Как-то утром я нашла кусок его фотокарточки рядом с камином, она обгорела, и от отца осталась только часть ноги в черном ботинке. Фото я спрятала от мамы под подушку, но оно тоже исчезло уже на следующее утро. Может быть, поэтому я не помню его лица. Время, как языки пламени, стерло его образ из воспоминаний. И вот тогда наша с мамой жизнь переменилась. Мама словно ушла в себя, она стала выполнять все машинально, как будто я рядом и как будто бы и нет. Короткий холодный поцелуй утром и перед сном вечером, монотонный обрывок сказки на ночь, поездка в супермаркет в субботу, а в парк – в воскресенье. Она садилась на лавочку и смотрела вдаль, пока я вечером сама не подбегала к ней, и не потому, что хотела домой, а потому, что давно проголодалась. В доме перестала звучать музыка, испарился запах белоснежных лилий, которые так любила мама, в раковине впервые скопилась немытая посуда, а на стороне стола, где сидел раньше папа, – слой серой пыли. Сперва я спрашивала, куда он ушел и когда вернется, но мама всегда отвечала, что не знает. Он просто ушел и уже не вернется. Не слишком ли жестокое объяснение для маленькой девочки? Чем чаще я подходила с новыми вопросами о папе, тем больше она отдалялась. И я перестала спрашивать, хотя думала об отце постоянно. Он оставался со мной невидимым другом. Я представляла, что он рядом, что его голос звучит в моих игрушках, что его руки, а не мамины, протягивают мне стакан белого молока и закутывают в белое полотенце. Когда я пошла в школу, мой невидимый отец помогал мне учиться. Его голос напоминал, что пора сделать домашнее задание, пока голос матери ударялся о дверь моей комнаты и затихал на кухне после молчаливого ужина. Я не верила словам мамы, что папа просто уехал и не вернется, и скоро стала придумывать причины, почему его нет рядом. Любимой из них была тайная операция ФБР, где будто бы работал мой отец во благо страны.