Все кончено, Элли. Все кончено.
Июнь
Привет… привет самой себе!
Сегодня День защиты детей. Второе воскресенье июня. Так странно. Из моей жизни за эти несколько недель полностью исчезли дети. Я перестала замечать их на улице, из своего окна, выходящего в парк, в ярких стенах супермаркета в отделе сладостей, в шумных вагонах метро и на переполненных улицах вечернего Нью-Йорка. Я спрятала под кровать картины Криса, качели Элли, которые путались посреди комнаты, и даже мой фотоаппарат. Убрала с глаз все, что было связано с ним и с ней. Но, видимо, вещей было так много, что часть каждой из них выглядывала наружу, напоминая о себе, и мне пришлось заткнуть их большим одеялом, которое пригодится лишь ближе к осени. Я спрятала все, что было так дорого моему сердцу. На время, пока вещи ушедших людей не перестанут причинять душевную боль живым. Бо́льшую часть времени я проводила в ходьбе за стенами квартиры, мне нужно было постоянно куда-то идти без определенной цели и ни в коем случае не останавливаться. Это было своего рода медитацией, изматыванием себя. Удивительно, откуда во мне столько энергии, столько внутренней непоколебимой силы и напряжения, которые невозможно сломить.
Сегодня вечером я пошла в супермаркет, в самый дальний на моей улице, в руках была купюра и ключ от квартиры. Расстояние преодолевалось вдвое быстрее. Прохожие расступались передо мной, как перед сумасшедшим водителем, свернувшим на авто прямо вглубь толпы, но я все равно умудрялась задевать то одного, то другого плечом или рукой. Я прошла квартал, путая маршрут сбивчивыми шагами. Кажется, я ходила вокруг того места около пары часов. Что ж, всегда можно передумать и вернуться домой. Но нет. В конце моего пути я всегда оказывалась в небольшом магазинчике, а передо мной на кассе были пачка сигарет и бутылка красного вина.
Молодой продавец, весь в наколках и с огромными туннелями в ушах, никак не реагировал, не подшучивал над моими однотипными покупками. Наверное, поэтому я ходила именно в этот магазин. Но сегодня он понимающе помог разжать мою крепко сжатую в кулак руку, в которой лежала смятая, но нужная для него бумажка, и сказал со странным сильным акцентом:
– Не, это не дело, подруга. Тебе нужно расслабиться по-нормальному. Это тебе точно не поможет. У меня есть кое-что получше.
– Спасибо. Я подумаю. Не нужно сдачи.
Чем отличается один вечер от другого, когда ты почти ничего не помнишь? Красный туман застилает занавесью все вокруг. Горячее июньское солнце прячется за соседним домом, оставляя шлейф розового тумана на синих обоях неба. Красный свет от фонарей, одевающий в красные шапки кроны зеленых деревьев, мой полупустой бокал в крепко сжатой ладони, дирижирующей красной жидкостью в нем, описывает полукруги в воздухе от полулуны к полуоткрытому рту. И больше ничего… Кроме повторяющихся, как старая пластинка в граммофоне, мыслей.
Я вспомнила слова своей подруги Энни: «Никогда не жалей о прошлом, не живи будущим и всегда получай удовольствие от настоящего». Я не могла понять, как это вообще возможно? Я жалела, что верила последним обещаниям Кристиана вот-вот вернуться, и упрекала себя в том, что не бросила все и не поехала к нему, пока его голос еще звучал. Я вспоминала теплое итальянское солнце, вкус терпкого красного вина в сухом горле и удивлялась, как по-разному этот напиток подстраивается под мгновения нашей жизни. Я жалела, что так и не съездила на его могилу. И разве можно было говорить и с уверенностью доказывать себе, что я любила Кристиана, если я так и не захотела увидеть место, где на каменной плите выбиты дорогие мне буквы его имени? «Что я за человек?» – думала я. Как можно было убить ребенка только из-за того, что он не подходил под описание той, что приходила ко мне во сне? За последние несколько месяцев произошло слишком много событий, которые вывернули наизнанку меня, незнакомую мне раньше. Будто другое лицо, вымотанное и обессиленное, смотрело на меня из зеркала. Кто я теперь? Кто?