Около двухсот человек в нестерпимо засранной дыре с нескончаемым гулом несмолкаемой бабьей ругани. Сумасшедший дом с утра до поздней ночи со всеми уровнями строгости режима и всего лишь одним принципом: подчиняйся правилам, иначе навлечешь на себя неприятности. Сперва я надеялась, что мне удастся превратиться в серую мышку, которую никто не замечает и на которую никто не обращает внимания; но здесь серых мышек на раз-два растаптывали тяжелым изношенным тюремным ботинком. Как бы то ни было, мне вновь повезло, даже здесь. По воле случая я смогла стать частью псевдосемьи, играя роль племянницы доминантной Дори Терео. Эта пятидесятилетняя заключенная, просидевшая здесь свой первый десяток, удачно выстроила вокруг себя клан из более мужественных родственниц до более уязвимых и нуждающихся в защите представительниц слабого пола, как я.
Первые два года я была на побегушках у тех, кто постарше, выполняя любые их пожелания, от мытья посуды и стирки до того, о чем мне не хотелось бы упоминать… Все это длилось, пока наш семейный круг не пополнился малолетками и ко мне не перешла роль управляющей свежей партией новичков. В таком режиме мне предстояло провести здесь четверть века. Слишком суровое наказание для моего дела. Знаешь, когда срок переваливает за десять, потом пятнадцать лет, кажется уже неважным, будет ли это четверть века или вся жизнь. Важно одно: жизнь искалечена полностью, а тебя в конце срока, если ты по воле случая не сдохнешь сама, как инвалида выбросят на улицу выживать и снова примерять на себя новые устои общества. Но там, в прошлом мире, в мире свободных людей, меня никто не ждал. Мама умерла через год моей сидки от воспаления легких. Она так и не поняла, почему я оказалась здесь. Кажется, она единственная, кто верил, что я была не способна сделать это.
На протяжении почти всего моего заключения я оставалась, кажется, единственным персонажем, которого не навещали родственники и которому никто не звонил. Может, поэтому я с непоколебимой покорностью привязалась к Дори, которую все называли не мамочкой (уж слишком это нежное слово для острой на язык покровительницы), а просто дядей. Я была ее любимицей, маленьким птенчиком, вывалившимся из теплого гнездышка, никогда не перечащей, и той, от кого можно не ожидать сюрпризов. Раз в неделю я писала за нее письма ее родным: она надиктовывала жуткую брань, а я смягчала ее до неузнаваемости, делая каждый раз пометку в конце «Целую, Дори», а она каждый раз ее зачеркивала.
За год до моего освобождения мне пришло письмо. Я подумала, что это шутка или мои тюремные родственники решили поиздеваться надо мной, отправив мне любовное послание от тайного поклонника из мира иного. Я ошиблась, письмо было от тебя, Энни.
Я отошла в дальнюю часть барака, чувствуя, как биение сердца подступает к самому горлу, а руки становятся липкими. Так странно! Даже несмотря на такое количество лет, на такие разные условия, в которых мы жили с тобой все эти годы, наша с тобой связь никак не разрывалась, и я уже всем телом почувствовала ту беду, о которой должна была прочесть в твоем письме. Оно было коротким, чернила местами размывали следы слез. Ты просила простить тебя. Простить за то, что так долго желала моего наказания, пока жизнь не наказала тебя саму. Нельзя жить местью, иначе месть рано или поздно обрушится на тебя всей силой и внезапно. Даже когда твои дети уже взрослые, ты всегда, каждую минуту, чувствуешь ответственность перед ними за их безопасность и счастье. И нет несчастья большего для родителя, чем пережить смерть своего ребенка. Ты писала, что прямо около твоего дома месяц назад Глорию насмерть сбила машина. Все произошло на твоих глазах, когда ты махала рукой дочери и та обернулась на дороге в твою сторону, чтобы помахать в ответ. Водитель грузовика вылетел из-за поворота, не ожидая увидеть на дороге людей. Все произошло за считаные секунды. Взмах ладони, и ее больше нет. Больше ничего нет… То, чего ты боялась так много лет после того исчезновения Глории, за неуловимое мгновение прострелило твои колени у тела дочери.
Энни, ты просила простить тебя за ошибку, которую совершила много лет назад, решив проучить меня. Ты писала, что знаешь, что я никогда, даже со дня нашей последней встречи в суде, не желала ничего плохого ни тебе, ни Глории. Ты писала, что жизнь потеряла для тебя смысл и я единственная, которая может понять твое горе.