Глава 29. Ангельская свадьба
Angel’s Wedding
Девушку, идущую под венец с Эталем, ненавидели уже заранее. Эта блистающая красотой и свежестью юного возраста нефилимка могла принести ему много столь же очаровательных детей, которые создадут правящую династию, и тогда никто не сможет преодолеть их мощь, силу и влияние. Поэтому юная вампиресса, облачённая в изысканное чёрное платье, расшитое звёздами и галактиками, чьи плечи прикрывала тёмная пелеринка, сделанная из пуха и перьев ангелов, чувствовала, как королевская диадема давит на её хорошенькую головку. Снизу проплывали поля, и крестьяне задирали головы кверху, гадая, что же происходит в этом исполинском замке.
Под звуки горнов и ангельских труб Иирис ловила на себя ревнивые взоры исполненные зависти, видела глаза, горящие ненавистью. Тёмный шлейф струился за ней, и два огромных чёрных кота тащили его, зажав острыми иглами зубов.
– Вы пришли, отречённые от солнца, отрёкшиеся от света, дабы править тёмным миром. Вы пришли, чтобы закрепить небесный брак двух чад, двух творений Создателя, от которого мы отвернулись, чтобы постичь пути собственные. Возьмитесь за руки, и воспойте осанну Люксо, нашему первопришедшему. Во имя Истины! – воззвал жрец, облачённый в багровые одеяния; голову его покрывал глухой капюшон, расшитый чёрными кольцами.
Эталь поцеловал Иирис, и в этот самый момент за её спиной распростёрлись два длинных чёрных крыла. Музыка небесных сфер ещё не отзвучала, как юная вампиресса преобразилась – стала ещё более статной, выше, её глаза изменили цвет на голубой, а волосы заблестели серебром. Но отчего-то из глаз её полились слёзы.
Внезапно открывшийся портал вклинивается между новобрачными. Аэсолли неотрывно смотрит на Иирис, и вся кровь его сердца в этот момент взывает к мести и избавлению.
– Сражайся, если ты не трус! – кричит Аэсолли, выхватывая из ножен Огненный Меч. Сделав выпад, он атакует ангела.
Тот, сама неторопливость и сосредоточенность, легко парирует атаку.
Начинается неторопливый обмен ударами, соперники оценивают друг друга, пытаются нащупать бреши в обороне.
И словно сорванные лепестки розы, они начинают кружиться по залу подобно смерчу, мгновенно переходя от нападения к контратаке. Долю мгновения Аэсолли смотрел прямо в глаза своей наречённой, ставшей чужой женой, но она не узнала его. Улучив мгновение, Эталь пронзил пылающее сердце Аэсолли, ввергнув того в пучины отчаяния. Всё было кончено. Серебряный росчерк меча подписал смертельный приговор.
Глава 30. Каталепсия
Catalepse
Белый-белый лист бумаги. Белоснежный снег за окном. Середина осени, мимо уличных фонарей пролетают мягкие снежные хлопья. Почти тёплые. За окном так уютно, что хочется уйти в лес, лечь под берёзой и умереть. Нежно уснуть. Стать такой же снежинкой – лёгкой, невесомой, кружевной, неживой и такой быстро тающей.
В моём сердце идёт снег. Он медленно оседает там, внутри. Тусклое, серо-белое небесное мерцание не в силах осветить мою душу, там сумрак, тень, смерть. Моя любовь еле тлеет. Я хочу уберечь этот тихий огонёк от алчных пальцев Вечности, я не хочу, чтобы моё чувство было таким кратковременным. Поэтому я сделаю всё, чтобы сохранить эту искру.
Я несу в руке фонарь. В нём мечется и пляшет огонёк свечи, бросая причудливые тени на всё вокруг. Это – горение моей любви, это – тени в моей душе. Что сильнее – свет или тьма? Они сплелись в своём бесконечном танце, они пытаются утянуть меня на дно, за собой. Но снег всё идёт. И печаль всё не проходит.
Неужели так всё и закончится, не успев начаться? Ведь не может быть такого, что любовь умирает. Она же вечна… Ничто не в силах победить её.
Я медленно бреду по серой брусчатке мостовой. Снег всё также медленно и беззвучно падает. Природа вокруг меня безвидна и пуста. Безлика и пустынна. Чёрные тени с расплывчато-дымчатым абрисом куда-то скользят. Прочь от меня. В неизвестное. Они уходят, чтобы навсегда исчезнуть, чтобы больше не возвращаться.
Фонарь, который я несу, такой красивый. У него восемь стеклянных граней. Каждая грань – витраж, и окно в иной мир. Розово-голубые, палево-красные, изумрудно-солнечные тона так и сияют, так и сверкают, отсвечивая на мир вокруг, делая его белоснежное и пустое безмолвие наполненным до краёв прекрасными сновидениями. Я снюсь миру, я всего лишь мимолётная грёза этого времени и этого пространства, и после меня им померещатся ещё многие сновидения. Просто я – тот, кто несёт фонарь. Из его стеклянной глубины на мир смотрят мириады духов. Они – то, что творит меня, без них я также пуст и безвиден, как и мир вокруг. Духи танцуют вокруг огонька свечи, извиваются и корчатся, блестят и летают.
Свеча большая и длинная, она слеплена из серебристого воска Вечности, казалось бы, что в силах потушить её? Но сама Вечность протягивает мне свою ладонь, исписанную призрачными голубыми рунами, шепча, что всё не вечно. Вечность, ветреный феникс, как же ты относительна. Зачем ты говоришь мне это?
Я прохожу ещё несколько шагов, прежде чем мне попадается это дерево. Оно большое, раскидистое, глубоко вросшее в землю толстыми кореньями, а своей кроной подпирающее небо. Кроны не видно, ведь небо затянуто хмурой серой марью, и идёт снег. Я прикрываю глаза, но серо-белый мир просвечивает сквозь веки, отпечатываясь на сетчатке. На ресницы приземляется снежинка, я моргаю, и она тает, алым проливаясь в глаз. Я смотрю в зеркало своей души – теперь кажется, что я умываюсь кровавыми слезами.
Дерево стоит. Оно молчаливо, как и всё вокруг. Его тишина начинает давить на мой разум. Внутри я знаю, что дерево гудит и вибрирует, как натянутая струна. У него есть своя гармония, его настройки совпадают с параметрами мира, и они резонируют в такт. Но эти конвульсии просто выводят из себя. Зачем двигаться, если ты стоишь на месте? Дерево разевает на меня глубокую пасть своего дупла. Теперь я ясно вижу, что внутри натянуты толстые металлические струны. Я кончиком пальца давлю на одну из них, и вдалеке гремят раскаты грома. Проклятое дерево!
Ставлю ногу на узловатый корень. Он течёт и извивается, как прихотливая змея, и возвышается над землёй на целый метр. Приподнимаю фонарь повыше, и его чёрная резьба оказывается на уровне моих глаз. Только тогда я замечаю, что под его навершием, изогнутым, как крыша буддийского храма, притаились драконы, единороги и прочие химеры. Они ухмыляются и скалятся, словно бы говоря мне: «И ты грядёшь, и ты уйдёшь, и всё в душе твоей есть мрак, тень и скрежет зубовный». На витражах изображена какая-то мифология, но что мне до неё? Взяв фонарь в зубы, я лезу по дереву. Его кора такая шершавая и рельефная, что ползти по ней не составляет никакого труда. Высоко наверху, вне моей досягаемости, древо раскинуло руки-ветви, стремясь охватить весь Омниверс.
Опять эти границы. Я медленно качаю головой, протестуя подлому гамбиту мироздания, и вновь понимаю, что эндшпиль остался не за мной. Тогда я решаю сбросить с доски все фигуры. Капризный ребёнок.
Белый Король одиноко падает на коричневатые кочки пожухлой травы. Снежная пудра медленно пролетает мимо него, опускаясь наземь и тая. Также медленно тянутся дни, мгновения… Я понимаю, что договор на моё бессмертие был нарушен обеими сторонами. И спускаюсь вниз.
Белый Король беззвучно плачет. По его нежным, почти персиковым, щекам текут прозрачные чёрные слёзы, оставляя угольные дорожки на гладкой поверхности его костяного тела. Кто он такой без Королевы и без друзей? Чёрный Король сидит на Коне, и смеётся над ним. Его Королева лежит с проломленной головой. А Королю хорошо, теперь он свободен. Абсолютной Тьме не нужны жалкие подачки Света. Медленно, медленно он скачет в белоснежную мглу, скрываясь за этой серебристой пеленой. Он растаял через десять шагов – на самом деле, кому, как не мне, знать это.
Я подхожу к Белому Королю и обнимаю его.