— Положи руку на стол.
— Нет, — шепчу я.
Он смеется. Это дьявольский смех, который свидетельствует о том, что его терпение иссякло.
— Если ты не сделаешь этого, я накажу твою мать. Она не очень хорошо тебя воспитывает.
Моя маска трескается всего на мгновение. Моя губа дрожит от угрозы, и мне приходится резко прикусить ее, чтобы остановить дрожь. Но он уловил это. Папа знает, что она — моя слабость. Он знает, как сильно я люблю маму.
Не спеша, я опускаю руку на стол, держа ее подальше от него.
— Сюда.
Я стискиваю зубы, слезы жгут глаза. Я не позволю им вырваться наружу — это только подстегнет его.
— Разве Господь сказал, что я должна быть наказана? — спрашиваю я, упираясь.
— Да, сказал, Сибель. Он видит все, что ты делаешь. Все грязные вещи, которые ты делаешь, когда не думаешь, что я тебя вижу. И как ты продолжаешь неуважительно относиться к единственному ученику Бога. Как ты думаешь, что Он чувствует в связи с этим?
Я молчу. Если я скажу папе, что не верю, что Бог говорит с ним, он меня убьет. Это фундамент, на котором построена Баптистская Церковь Сэйнтли. Бог говорит с папой, а он передает Его послание своим верным прихожанам. Они поклоняются папе, они не поклоняются Богу.
По какой-то причине они верят в его ложь. Даже несмотря на то, что я видела, как папа творит исключительно злые вещи. Нечестивые вещи.
— Неси свою руку сюда, Сибель, — снова приказывает он, когда я не отвечаю.
Я делаю глубокий вдох и кладу руку на стол перед ним, с вызовом выпячивая челюсть. Он смотрит на меня, не двигаясь в течение тридцати секунд. Затем он быстро, как хлыст, поднимает вилку и вонзает ее в верхнюю часть моей руки.
Из меня вырывается вопль, и я зажмуриваю глаза от боли.
— У Иисуса руки были прибиты к кресту. Я показываю тебе лишь малую толику той боли, которую он испытывал, когда умирал на кресте за таких, как ты. За твои грехи. Ты плюешь ему в лицо каждый раз, когда не подчиняешься мне и Слову Божьему. Запомни это, Сибель.
Он вытаскивает вилку, и кровь брызжет из четырех крошечных ранок на моей руке. Если он не испортил мою руку на всю жизнь, это оставит едва заметный шрам. Забавно, что что-то столь болезненное заживет и исчезнет, словно и не ставило меня на колени.
Это то, чего хочет Бог, не так ли? Меня на коленях, молящуюся о силе и стойкости.
Я трясусь как осиновый лист, пытаясь сдержать слезы. Мне хочется убежать в свою комнату и выплакаться. Свернуться клубочком и пытаться дышать через боль.
Но папа никогда не позволит мне убежать и спрятаться. Он бы предпочел, чтобы я проявила слабость перед братьями и сестрами. Он бы предпочел, чтобы я опозорилась.
Мои слезящиеся глаза встречаются со всеми тусклыми глазами, уставившимися на меня. Никто из них не делает и шага, чтобы помочь мне. Защитить меня. Успокоить меня. Они просто смотрят на меня, как безжизненные зомби, невосприимчивые к наказаниям, которые папа постоянно назначает мне. Они привыкли к моему неповиновению. И они привыкли предоставлять меня самой себе.
Я встречаю папин взгляд, его губы кривятся. Я недостаточно эмоционально отреагировала. Мне недостаточно больно для его удовлетворения. И это заставляет кровоточащие раны на моей руке ощущаться чуть менее болезненными и чуть более похожими на завершение.
Поэтому я делаю еще один глубокий вдох, беру ложку левой рукой и зачерпываю полный рот картофельного пюре.
Он не отрывает от меня взгляда, его лицо разглаживается в бесстрастие. Но я вижу блеск в его глазах. Злые мысли о моем хладнокровном убийстве.
Он не ученик Бога. Он — маленькая сучка Люцифера.
* * *
— Где ты, мамочка? — спрашиваю я, мой голос разносится по пустой комнате.
Она пропала еще вчера, вскоре после ужина. Папа назначил встречу для всех своих любовниц, а она до сих пор не вернулась.
Тревога зародилась, когда я увидела, как некоторые из других женщин возвращаются в свои комнаты, на их щеках виднелись засохшие дорожки слез. Когда мама не вернулась вместе с ними, страх расцвел в моем животе и с каждым часом только возрастал.