В дальнейшем его путь лежал в Америку, где он, спекулируя своим ложным графским титулом и связями с европейской аристократией, довольно долго выманивал крупные суммы денег у американских богачей.
Вернувшись в Европу, он вначале обосновался в Швейцарии, затем в Лондоне и, наконец, в Вене.
В ряде европейских газет, выходивших в конце 1910 года, сообщалось, что за «графом» Чернятьевым числится более 30 рискованнейших мошеннических проделок, совершенных только в аристократической среде Парижа, Лондона, Вены и других европейских столиц. В это же время берлинская и венская печать, уделяя большое внимание «графу» Чернятьеву, отмечала, что среди международных аферистов высокого пошиба он на голову превосходит де ля Рамэ и своего соотечественника Марголина.
Прежде чем перейти к непосредственным событиям, связанным с «ограблением» «графа» Чернятьева, который, по его словам, направлялся курьером в столицу Черногории город Цетинье (Цетине), следует буквально несколько слов посвятить этой стране, что явится необходимым фоном для освещения происшедшего. Черногория — страна, находящаяся на юге Динарского нагорья, у Адриатического моря, — была заселена в основном славянами. Многолетняя история этой страны так или иначе была связана с борьбой ее народа против османского ига. С 1852 года Черногория стала княжеством, а в результате Русско-турецкой войны 1877–1878 годов это княжество наконец было признано независимым.
В августе 1910 года княжество Черногория превратилось в королевство, возглавляемое королем Николаем I. Это событие, имевшее всемирное значение, было торжественно и пышно отпраздновано. Главы ряда стран прибыли в Цетинье, чтобы отдать долг уважения новому королю. У побережья Черногории корабли многих государств артиллерийскими залпами оповестили о начале новой истории многострадальной Черногории. В связи с этим знаменательным событием российский император Николай II пожаловал Николаю I высочайшее звание генерал-фельдмаршала Российской армии.
Кроме того, в Цетинье, в основном на кораблях и пароходах, прибывали как делегации, так и отдельные высокопоставленные представители государств с многочисленными подарками всем членам королевской семьи. В том числе из Триеста — порта в Северной Италии — отплыл пассажирский пароход «Принц Гогэнлоэ», направлявшийся на торжество в Цетинье. Попутно по пути его следования предполагались остановки в некоторых портах для развлечения пассажиров — в основном туристов. Среди пассажиров 1-го класса был и турист из России — «граф» Чернятьев. Этот респектабельный господин внешне ничем не отличался от окружавших его богатых спутников. Большую часть времени он проводил за карточным столом. Ему почему-то очень везло в игре, и его компаньоны страшно «кипятились», стараясь отыграться. За такой азартной игрой время летело незаметно.
В один из перерывов в игре Чернятьев, как бы между прочим, сообщил своим партнерам, что везет с собой большие денежные суммы и ценности, предназначенные черногорскому королю и его семье. Это сообщение никого не удивило, и на него не обратили особенного внимания, так как на пароходе кроме туристов были и пассажиры, выполнявшие посольские и курьерские функции.
Но на подходе парохода к месту назначения Чернятьев неожиданно обратился к капитану с заявлением, что у него из каюты украли пакет с документами, деньгами и драгоценностями на 2 тысячи рублей. Капитан, не подозревая, что имеет дело с аферистом, вынужден был дать команду на проведение тщательного обыска. Этот обыск, всполошивший и испортивший настроение у всех пассажиров и членов команды парохода, ни к чему не привел.
Последующие действия «графа» были совсем странными, а его показания — крайне противоречивыми, причем он все время увеличивал сумму потерь от кражи. Так, по прибытии парохода в Черногорию Чернятьев неожиданно заявил портовой полиции, что, как оказалось, у него пропало не 2 тысячи рублей, а в 10 раз больше. Через несколько часов пропажа, с его слов, достигала уже 32 тысяч рублей. Наконец, по возвращении в Триест, «граф» подал официальную жалобу на кражу из каюты парохода 400 тысяч рублей. Эта цифра впоследствии и мелькала в сообщениях многих европейских газет.
Цель проведенной «графом» аферы точно установить никому не удалось. Рядом европейских газет высказывалось предположение, что Чернятьев рассчитывал получить денежную компенсацию за «утрату» с австрийского Ллойда, которому принадлежал пароход. Ясно только одно, что из задуманной «графом» аферы ничего не вышло. Об этом свидетельствует, например, сообщение, появившееся 12 декабря 1910 года в газете «Раннее утро»: «Мы уже тогда выражали сомнение в подлинности как графского достоинства Чернятьева, так и его миссии. Он оказался давним знакомым иностранной полиции. Его неоднократно судили и высылали».
Однако нельзя не отметить, что через несколько дней после происшествия на пароходе «Принц Гогэнлоэ» «граф» Чернятьев благополучно и даже в полное свое удовольствие провел несколько дней в немецком городе Дассау. Здесь он появился при полном параде, а его грудь украшали несколько орденов. Местные власти оказали ему надлежащие почести, он был принят при дворе. Министр Лоуэ и обер-гофмаршал фон Герренкирхен нанесли ему визиты. Словом, все шло, по сообщениям газет, как в гоголевском «Ревизоре». «Граф» любезно и красочно рассказывал о постигших его неудачах с «курьерской миссией» и в заключение, покидая Дассау, объявил, что уезжает во Франкфурт.
В это же время полиция Франкфурта, а также Берлина приняла самые решительные меры по наказанию афериста. А так как он особенно и не прятался, то его вскоре арестовали и должны были судить в Триесте в начале 1911 года. Больше что-либо из газет узнать о «графе» Чернятьеве не удалось. Наверное, и на этот раз этот крупный международный аферист отделался, как и ранее, небольшой тюремной отсидкой.
Плутни камергера Стояновского
Детство Ивана Стояновского проходило в шикарной квартире на Бассейной улице столицы. Няньки и гувернантки окружали его заботой и выполняли малейшее его желание.
Отец Стояновского, Николай Иванович, был выдающимся российским судебным деятелем. Одно время он был сенатором уголовно-кассационного департамента и членом Государственного совета. Благодаря высокому положению отца в их доме бывал весь свет общества. Многие выдающиеся личности уделяли внимание Ивану. Поэтому с детства он стал гордиться своей исключительностью.
Почтенный сановник, желая дать сыну достойное образование, определил его в Императорское училище правоведения, но тот, к горю отца, дальше двух-трех первых классов не пошел — пришлось учить его дома. Потом родители зачислили его куда-то, то есть формально причислили к одному из департаментов, чтобы у их отпрыска шел служебный стаж и он, как дворянин, стал бы получать чины. И вот Иван уже получил младшее придворное звание камер-юнкера, а к 29 годам дослужился до действительного статского советника (приравнивается к генерал-майору) и стал камергером. Словом, у него был сказочно быстрый рост, доступный только для молодых людей российской элиты.
Это был всегда изящно одетый холеный блондин, который умел вести разговор и быть «своим человеком» в компаниях. Правда, его очень безобразили гнилые зубы — он боялся их лечить. Что-то свинское было в сочетании розового пухлого лица с визгливым смехом, во время которого уменьшались и без того маленькие, почти бесцветные глазки…
Камергер Стояновский часто посещал шикарный ресторан «Медведь».
Сановный отец Ивана, тративший все свои силы и знания на улучшение российского судебного дела, умер почти бедняком. Он завещал сыну честное имя да еще какое-то находящееся в глухомани маленькое именьице. А сын его Иван Николаевич любил широко пожить. Его каждый день можно было встретить в шикарных ресторанах, где он завтракал, обедал и ужинал. Здесь он чувствовал себя настоящим восточным принцем. Метрдотели с внешностью дипломатов бережно, не доверяя официантам, сами подносили ему исключительно редкую бутылку подогретого бордо или лафита в корзиночке. И делали они это необычайно подобострастно, всем своим видом показывая беспредельное уважение к камергеру.