Следующая сценка: утренний туалет. Моджахеды совершали его на улице у арыка, вода в котором была, скажем мягко, сомнительной чистоты. По-моему, арык одновременно служил и водопроводом, и канализацией. Тем не менее — а все уже вошли во вкус — наши избранники-актеры на виду у разочарованных отверженных-зрителей набрали в рот воды и энергично забулькали ею, используя вместо зубной щетки указательный палец.
Потом была боевая подготовка, во время которой отец, по моему наущению, учил сына и еще человек десять подростков, сражавшихся в отряде, разбирать и собирать автомат. Илья, а в этом деле он понимал значительно больше режиссера, потребовал повторить процедуру. Сначала он снял общие планы, а теперь инструктор и дети были нужны ему крупнее.
Я почувствовал сзади руку на своем плече. Это был Димыч, отвечавший сейчас за переноску и сохранность аппаратуры.
— Вы бы закруглялись с этим, — сказал он. — Они возятся с автоматами, даже не проверив, есть ли в стволе патрон. А по крайней мере в двух автоматах он есть — у этого и вон у того.
Но Илья уже тоже вошел во вкус.
— Мы быстренько! Да и они сидят, а мы стоим. Ну, в ногу попадет!
— Смотри, как бы не чуть выше! — пожал плечами Димыч и отошел.
Следующим номером режиссером были задуманы приемы рукопашного боя на плацу. Все моджахеды целиком отдались неожиданному развлечению. Воевать же было нельзя — рамадан! Проблема была та же, что и вчера. Все хотели сниматься, участвовать во все более сложных мизансценах, на худой конец, застыть перед объективом с автоматом на груди с выражением геройской доблести на лице. Действия произведенных в звание актеров постоянно вызывали у остальных шутливые комментарии, подбадривания или откровенные издевки. Это что касается звука. Что касается изображения, как и вчера, напрасно я то и дело разгребал кадр впереди камеры — через секунду его, как заросший пруд, вновь затягивала человеческая ряска. Хорошо, я теперь знал ключевое слово — «лёт фан», пожалуйста. Я так и метался полдня по обе стороны камеры, рукой оттесняя толпу: «Лёт фан! Лёт фан!» Судя по всему, куртуазность не была здесь в большом ходу. Уворачиваясь, зрители с удовольствием передразнивали меня: «Лёт фан!»
Я так увлекся, что на какое-то время позабыл о том, зачем сюда приехал. И тут из какой-то двери зрители вытолкнули человека в тюрбане. Они тычками заставили его дойти до середины двора, потом повалили на землю, и мой главный герой, корсиканский бандит, с победоносным видом положил на него ногу, как на тушу убитого оленя.
— Талиб! Талиб! — загалдели вокруг. Все смеялись, словно это была какая-то шутка.
Я огляделся — когда он был нужен, Хабиба рядом не было. Это было уже не в первый раз.
— Талиб? — недоверчиво спросил я.
— Талиб! Талиб!
Все стали показывать на головные уборы. У всех действительно на голове были пакули, а у этого — чалма.
Дальнейшее в переводе не нуждалось.
— Что ты тех идиотов снимаешь? — говорили все наперебой. — Вот кого надо снимать! Нас! Ставь сюда камеру! Хочешь, мы сейчас его застрелим прямо в кадре!
Я протестующе замахал руками.
— Что, сам хочешь его прикончить? На мой автомат, стреляй! Лёт фан!
Взрыв хохота. Я понял, кого мне напоминали эти люди. Басмачи! Дикая дивизия! Третья конная армия под командованием Нестора Ивановича Махно!
— Да вы что, ребята!
— Давай-давай! Это же талиб, враг! Мы еще добудем! А для фильма хорошо будет — класс!
— Они что, действительно хотят его пристрелить? — спросил Илья. Он уже на всякий случай переставлял камеру. Что значит профессионал!
— Что-то их талиб не очень испуган, — заметил опытный человек Димыч.
Я посмотрел на человека в тюрбане, на которого теперь уже уселся наш герой. Талибу было тяжело, но он, похоже, не возражал. И страха в его глазах действительно не было.
Хабиб трусцой вбегал во двор. Уже без свертка под мышкой — куда-то спрятал свое сокровище.
— Хабиб, что здесь происходит? Они говорят, талиб, но что-то не похоже!
— Это их мулла! — укоризненно проговорил Хабиб.
Он столкнул с лежащего тела нашего главного героя и помог мулле встать. Продолжил Хабиб уже на дари. Он явно стыдил бойцов, что они перед иностранцами вели себя как дети. Голос Хабиба был неожиданно отрывистым и властным. И, как ни странно, моджахеды присмирели.