— Послушай, — сделал еще одну попытку я. — Я не хочу, чтобы из-за меня у девочек были неприятности, но ты, Манто, вольноотпущенная, тебе ничто не грозит. Поэтому с тобой я могу говорить открыто. Нельзя ли еще раз взглянуть на дом по соседству, который принадлежит вольноотпущеннице с двумя дочерьми? Ты говорила, что они ездили в Мегару.
— Прошу прощения, но об этом не может быть и речи, — отрезала Манто. — Женщина уже вернулась. Конечно, пришлось рассказать, что произошло в комнате. Все прекрасно известно обеим сторонам по делу Гермии. Теперь домом снова распоряжаются прежние обитатели. Разумеется, женщина была очень расстроена происшедшим, на уборку и очистку комнат ушло целое состояние! Один запах чего стоил. Сомневаюсь, что она еще когда-нибудь позволит мне воспользоваться этим домом. Вот, собственно, и все.
— Прости, что побеспокоил тебя, — неловко сказал я, ставя на стол свою грубую глиняную чашку и поднимаясь. Манто ясно давала мне понять, что не следует злоупотреблять ее гостеприимством. Я постарался напустить на себя беспечно-равнодушный вид, чтобы никто не принял меня за распутного юнца, которого даже утром тянет в публичный дом.
— По крайней мере, — сказал я уборщику, — сэкономил две драхмы.
— Прими мои поздравления, — раздался чарующий и веселый женский голос. — А чем это объяснить: щедростью девушек или твоей мужской несостоятельностью?
Голос принадлежал молодой женщине, которая как раз входила в дом. Поверх тонкого хитона она набросила плащ из мягкой домотканой шерсти, а ее лицо было прикрыто полупрозрачным покрывалом. Я узнал прекрасную сикилийку Мариллу — в недавнем прошлом общую собственность злобного Эргокла и полного достоинства Ортобула, теперь перешедшую к красавцу Филину. Очевидно, новый хозяин позволял ей ходить, где вздумается. Я учтиво приветствовал женщину, хотя она была простой рабыней.
— Привет тебе, Марилла. Я пришел в этот дом не за тем, за чем обычно посещают бордель. Я просто хотел кое-что узнать.
— О чем же? — Она остановилась в дверях и откинула покрывало. Я снова увидел прекрасное лицо в форме сердечка и глубокие серые глаза. Беседовать с рабыней гораздо легче, чем с закутанной в покрывало свободнорожденной женщиной: глядя на ее лицо, понимаешь, какое действие произвели твои слова.
— Ты, наверное, думаешь, что меня интересуют подробности смерти Ортобула, но вообще-то, — начал объяснять я, — это насчет исчезновения юного Клеофона. Ты должна знать Клеофона, ты ведь жила в их семье. А ты-то сама что делаешь в таком месте, да еще с утра?
— Я пришла забрать посуду, серебряную кастрюлю, которую повариха Манто позаимствовала у нас из дома… то есть из дома Филина.
— Странно, что за таким незначительным предметом не могли послать кого-нибудь попроще.
— Мальчишка-конюх уже ушел, — сказал ей раб, который все еще орудовал метлой.
— Да, верно, мы часто отправляем мальчишку с поручениями, но сейчас он ушел. А серебряную кастрюльку лучше забрать. Для молодого господина это, должно быть, ерунда, а вот для меня — нет. В следующий раз скажу Манто, пусть просит посуду у соседки, Ликены или еще у кого. Если честно — только никому не говори, — хозяин не знает, что я дала взаймы нашу лучшую кастрюлю. Видишь? Теперь моя судьба в твоих руках.
Она умоляюще улыбнулась, и я улыбнулся в ответ, показывая, что оценил шутку и никому не раскрою ее страшную тайну.
— Что же до юного Клеофона, — продолжила Марилла, — конечно, я его знаю. Но, должно быть, он наделен силой Геркулеса, раз посещает публичные дома в столь нежном возрасте!
— Если честно, я подумал, что кто-то, связанный с этим заведением, вполне мог предложить ему помощь. Или, может, эту помощь оказывали через бордель. Возможно, через каких-то женщин.
— Понимаю. — Глаза Мариллы расширились от любопытства, затем стали задумчивыми. — Ты стараешься для Критона?
— В какой-то мере, да. Но не совсем. Скорее, для Гермии.
— О, как бы я хотела быть тебе полезной! — вскричала она. — Несчастная Гермия! Несчастный мальчик, он, наверное, так испугался и так запутался. Только-только в его сердце стала просыпаться любовь к новой маме, а с ней так жестоко обошлись! Но не думаю, что у него был какой-то план. Юность порывиста.
— Ты права, — согласился я. — Но если мальчику никто не помогает, он вернется, лишь только хорошенько проголодается, то есть скоро, его ведь уже три дня нет.
— Да, я тоже надеюсь, что голод заставит Клеофона вернуться. Его родные с ума сходят от беспокойства. Но твои слова навели меня на размышления. Не думала, что к пропаже Клеофона могла приложить руку женщина. Любопытно. У меня были совсем другие мысли. Если я замечу нечто странное, что могло бы пролить свет на… В общем, если я что-то увижу или узнаю, сразу же расскажу тебе. Но обещай, что не отдашь мальчика Критону. Поклянись, что тобою движет лишь забота о благополучии Клеофона.