Хочу сфотографировать троих африканцев (несмотря на всю свою бедность, выглядят они вполне достойно, и все трое необычайно похожи на Лумумбу), как вдруг чья-то белая рука заслоняет мой объектив.
— Что за наглость! — возмущенно набрасываюсь я на типа, который так глупо пошутил.
Он вежливо отвечает:
— Простите, я думал, вы так, ничего не фотографируете.
Я в ярости возражаю:
— Нет, я фотографировала африканцев.
— Вот-вот, — отвечает он, радуясь своей шутке, — я и говорю — ничего, ведь они — ничто. Потом вдруг стал серьезным:
— А у вас в Европе нет ничего «этакого»?
— Меньше, чем здесь.
— A-а, вот видите, вам повезло, — говорит он скорбным тоном, — все они лентяи, воры, алкоголики… А главное, у нас их такая тьма. Всюду, куда ни глянь.
Можно было подумать, что он говорит о нашествии саранчи.
Ребятишки-метисы просят милостыню. В Йоханнесбурге этого не увидишь. И не потому, что африканцы там богаче и не нуждаются в подаянии, просто если какого-нибудь мальчишку поймают за таким занятием, его сразу же отправят на ферму-тюрьму.
Какой-то ясновидец проповедует что-то на африкаанс, в то время как женщина поет религиозные гимны. Африканцы и метисы внимательно слушают. С большим трудом разбираю несколько слов: «Не делайте как в Конго».
В., молодой дипломат, заехал за мной. Чтобы нам не мешали, мы отправились на пляж Сипойнт, вдоль которого идет бульвар наподобие Английского бульвара в Ницце, только более просторный и роскошный. Мне почудилось, будто я попала на Лазурный берег зимой, хотя горы скорее походили на Пиренеи.
На пляже одни только белые. После того как в 1955 г. был принят закон о раздельном пользовании зонами отдыха и т. д., правительство потребовало от муниципального совета разделить пляжи по «зонам», в соответствии с существованием различных национальных групп, чтобы и в данном случае можно было проводить апартхейд.
В. говорит, что кейптаунскому муниципальному совету здорово досталось.
— Не из-за африканцев, конечно, которым отвели Мнэди Бич в бухте Фолс-Бей, совсем крохотный пляжик очень далеко от города, рядом с локациями Ньянга и Гугулету, а из-за метисов, которые всегда пользовались пляжами вместе с белыми. Правительство хочет, чтобы метисам выделили два маленьких пляжа в Страндфонтейпе, километрах в сорока от города и очень далеко от районов, где они живут.
Напротив пляжа нудистов в Сипойнт находится остров Роббен.
— Это большой концлагерь, — рассказывает В., — где заживо погребены две тысячи политзаключенных, в том числе Мандела и Сисулу, лидеры Африканского национального конгресса, и Собукве, лидер Панафриканского конгресса. И хотя последний давным-давно уже отбыл свой срок, его все еще держат на каторге, согласно закону, принятому исключительно ради него. В законе этом говорится, что в тюрьме политзаключенный в большей безопасности, чем на воле. Ибо подобная мера спасает его от соблазна начать все сначала и понести за это более жестокую кару, не говоря уже о том, что избавляет от преследования врагов.
В. придерживается пессимистической точки зрения. С тех пор как он приехал в эту страну, дела идут все хуже и хуже.
— Чем более широкий размах принимают фашистские меры, тем меньше реагируют на это белые, даже те из них, кто отнюдь не являются фанатиками. Мы знаем, например, людей, которые в свое время голосовали за Объединенную партию, а теперь голосуют за националистов. Люди боятся. Боятся политики, а следовательно, правительства и, разумеется, боятся африканцев. А Фервурду и Форстеру только того и надо, они хотят, чтобы люди испугались и впали в истерику. А африканцев охватила полная безнадежность. Лидеры их арестованы, законы апартхейда проводятся в жизнь неукоснительно и день ото дня становятся все многочисленнее и непреклоннее. Всего какой-нибудь год назад нам часто случалось заглядывать в локации к африканским друзьям, мы встречались с их руководителями, ездили к Лутули, хотя и тогда уже он жил под надзором. Теперь ничего этого нельзя. Конечно, не нам, дипломатам, а нашим друзьям, которые боятся принимать нас у себя. Вам известно о новом проекте закона, по которому в тюрьму будут сажать людей, если их можно использовать в качестве свидетелей, причем полиция вовсе не обязана передавать их дело в суд? Так вот, закон еще не принят, а люди уже боятся, избегают принимать у себя или посещать знакомых, известных своими анти-расистскими взглядами. За два года в этой стране как бы выросла стена страха и ненависти. Это видно хотя бы на примере слуг. Теперь, даже если вы ведете себя по отношению к ним совершенно безукоризненно, ни о каких контактах и речи быть не может. Дело здесь неизбежно кончится кровопролитием. Как-нибудь ночью все жители Совето ринутся на Йоханнесбург, а сюда хлынут люди из Ланги, Ньянги и Гугулету. Вы слышали, что произошло в Паарле, одной из локаций неподалеку от Кейптауна? Я уже не помню, что послужило предлогом, только африканцы бросились к полицейскому посту с копьями и кольями, убивая на своем пути всех попадавшихся им под руку белых. Это вполне естественно, на их месте я поступил бы точно так же. Впрочем, даже если ты не африканец, очень часто хочется поступить именно так: взять да и перерезать всех белых. В тот день, когда это случится, пи одна африканская организация не в силах будет вмешаться. Прошло время всяких там организаций и политических средств, даже для организованного насилия и то слишком поздно. Не представляю себе в этой стране ни освободительной, ни партизанской войны. Здесь может быть только безбрежное море крови, хуже, чем в Конго, и тогда потребуется, очевидно, вмешательство ООН.
В. рассказывает все это вполголоса, глядя на море и на нудистов. Мимо проносятся всадники на лошадях, любители поло…
Распростившись с В., я решила отправиться на Столовую гору, которая вполне заслуженно носит свое имя: вершина ее, куда можно добраться по канатной подвесной дороге и где расположен маленький ресторанчик, и в самом деле плоская, точно поверхность стола. До подножия горы можно доехать на троллейбусе. Но что за диво? Оказывается, в Кейптауне метисы и африканцы могут ездить в автобусах вместе с белыми. Только должны оставаться на задней площадке. А если много белых, то и на тротуаре. Я поняла это, когда хотела пропустить старую метиску. Она кивнула, чтобы я проходила, сама же она не может войти до тех пор, пока не сядут белые, все до единого.
Я поселилась у В. В этой стране трудно жить в отеле. Это противоречит сильно развитому здесь духу гостеприимства. Правда, такому обычаю немало способствуют просторные виллы, обильное количество прислуги, заказы по телефону, оплата чеками и доставка товаров на дом.
Сегодня мы собираемся в Стелленбос, очаровательный студенческий городок, расположенный у подножия прибрежных гор, на берегу залива Индийского океана, хотим зайти в гости к одному профессору, который только что вернулся из Юго-Западной Африки. Из Стелленбоса недавно выселили две тысячи метисов, которые жили там около двухсот лет, потому что весь этот район объявлен «зоной белых». Метисам удалось построить здесь шесть школ, четыре церкви, мечеть, большой кинотеатр, кроме того, у них было десять больших предприятий. Вместе с ними выселили и малайцев, которые с давних пор осели здесь возле могилы одного из своих святых — шейха Жозефа.
В Стелленбосском университете, где преподавание-ведется на африкаанс, учатся дети Фервурда, хотя, говорят, расистский дух здесь не так силен, как в Претории. А между тем Стеллепбосский университет стремятся, превратить в символ чистоты расы африканеров. Утренние газеты рассказывают о только что разразившемся здесь скандале, вынудившем госпожу Фервурд произнести такую знаменательную фразу: «Вспомните конец Римской империи». Группа студенток решила создать свой клуб. Чтобы стать его членом, требовалось приобрести любовный опыт, вступив в связь с местными студентами, затем на публичных заседаниях вновь поступавшим во всеуслышание выносились оценки. Самая высокая оценка была присуждена той, которой удалось соблазнить наибольшее число студентов теологии.