Напротив нас садится молодая африканка с маленьким ребенком на руках. Она показывает свой пропуск, словно одного его вида достаточно для того, чтобы все объяснить. Разобравшись в бесконечном количестве штампов и записей, мы поняли, наконец, что она обязана жить в резервате в Транскее; вот уже четыре месяца как она нелегально находится в Кейптауне, недавно ее арестовали и теперь она ждет суда.
Г-жа Смит терпеливо выслушивает все объяснения. Муж этой женщины работает в Кейптауне меньше пятнадцати лет, а потому его молодой жене не положено жить здесь вместе с ним.
В первый раз она так же нелегально приезжала к мужу, потому что тот перестал ей писать и не посылал больше денег (мне объясняют, что многие рабочие бросают свои семьи, потому что не могут навещать их из страха потерять работу и быть высланными обратно в резерват). Тогда ее арестовали и отправили в Транскей. Ребенок, который у нее родился, заболел туберкулезом. Она приехала в Кейптаун и показала ребенка врачу, тот выдал ей справку, в которой говорилось, что малыша надо отправить в какой-нибудь санаторий неподалеку от города. Вернувшись в Транскей, она попыталась объяснить все это администратору, но тот ответил, что она не имеет права возвращаться в Кейптаун. Разумеется, она собрала свои пожитки и отправилась к мужу. По дороге в санаторий она попала в облаву, ее привели в полицию. Через три дня ее выпустили на поруки, отобрав у нее десять рандов (семьдесят франков), т. е. месячный заработок мужа. И с тех пор она ходит из конторы в контору.
— Что делать? — обращается ко мне г-жа Смит. — Если она останется здесь, ее посадят в тюрьму. Если же она вернется в Транскей, ребенок, конечно, умрет, ведь лечить его там некому. Попробую позвонить администратору.
А вот что случилось с другой женщиной, которой тоже ничем нельзя помочь. Ее муж работает в Кейптауне двенадцать лет, и поэтому жена его не имеет права жить вместе с ним. Ей хотелось ребенка, и она получила разрешение приехать к нему на 72 часа. Она была уверена, что этого срока недостаточно и упрямо просила разрешения на более длительный визит. Ей попался не такой жестокий администратор, как другие, он расчувствовался и выдал ей разрешение на три месяца. Но так как и этого времени оказалось мало, она решила нарушить запрет и остаться. Во время очередной облавы ее арестовали. Когда ее выпустили на свободу под залог, она пришла сюда просить помочь ей найти способ остаться с мужем. Так как она совершенно здорова, ни один врач не согласится выдать ей справку, которая помогла бы ей снова разжалобить администратора. Когда она уходила, на лице ее было написано такое отчаяние, что я поняла: она скорее снова пойдет в тюрьму, чем вернется в Транскей.
И так до бесконечности. К нам подходят две женщины. Одна из них великолепно говорит по-английски, одеты на европейский манер, она работает прислугой и имеет право жить в Кейптауне; ее подруга, как и все местные женщины, не знает других языков, кроме коса, вместо платья она задрапирована в оранжевый кусок материи. Она приехала к мужу, который проживает в Кейптауне десять лет, ей хотелось бы иметь ребенка, но у нее уже было четыре выкидыша и ей необходимо находиться под наблюдением врача, не говоря уже о нормальных условиях жизни. Ее пропуск кончился неделю назад, она должна уезжать. Подруга объясняет, что, если она вернется в крааль к своим родителям в Транскее, она снова потеряет ребенка. Там нет врача. Чем тут помочь? К несчастью, нечем.
А вот перед нами мужчина в лохмотьях, но очень чистый, он робко приближается к столу. «Меня зовут Молико», — произносит он по-английски. Затем пускается в долгие объяснения, из которых явствует, что он работал в Кейптауне по контракту у одного и того же хозяина с 1947 по 1961 г. За все это время он не виделся с семьей и потому вернулся в Транскей. Но так как в Кейптауне он проработал всего четырнадцать лет, чтобы вернуться туда, ему нужен был новый контракт. Зная об этом, он приехал в Кейптаун тайком. Но, опасаясь, как бы его не арестовали без контракта, он выбросил свой пропуск. «Потерял», — объясняет он нам, как будто мы из полиции. Г-жа Смит говорит мне, что он потерял его нарочно, надеясь, что потом сможет придумать какую-нибудь историю.
— Я вернулся в Кейптаун, потому что мой бывший хозяин позвал меня, только он забыл послать контракт нашему администратору, и все-таки мне поставили штамп, разрешили приехать в Кейптаун, — продолжает мужчина свой рассказ с огорченным видом. — Если бы только я не потерял свой пропуск.
Вряд ли это так. Г-жа Смит позвонила на завод, где, как он утверждает, его ждут, никто, оказывается, и не думал приглашать его.
— Дайте мне пропуск со штампом, — просит он.
Г-жа Смит объясняет ему, что она не имеет никакого отношения к министерству по делам развития и управления банту. Все, что она может сделать, это дать ему денег, чтобы он раздобыл себе новый пропуск. «Он здесь нелегально, так что его все равно арестуют и отправят на ферму-тюрьму или вышлют в Транскей».
Она пытается объяснить мужчине, что ему надо вернуться в Транскей и сходить к администратору резервата, чтобы тот занес его в списки нуждающихся в работе. Когда какому-нибудь хозяину потребуются рабочие, он напишет в местное трудовое бюро. Администратор сообщит ему имена людей из списка. И тогда хозяин подготовит контракты в пяти экземплярах и пошлет их в кейптаунское отделение министерства по делам банту, где решат, в какой локации тот или иной рабочий будет жить, потом в полицию и администратору Транскея. Там африканцу поставят пресловутый штамп на пропуск. И только после этого он сможет приехать на год.
На смену ему является молодая чета, оба хорошо одеты и прекрасно говорят по-английски. Они рассказывают, что у них трое маленьких детей, самому младшему из них всего месяц. Молодая женщина — учительница, до замужества она жила со своей матерью в одной из локаций Кейптауна. Муж ее уроженец Транскея, по занимаемой должности ему не положено держать при себе семью. По закону жена его должна жить в Транскее с родителями мужа, хотя никогда прежде там не бывала.
— Не говоря уже о том, что придется жить врозь, — говорит муж, — это просто бесчеловечно: моя жена горожанка, она знает только английский, а родители мои говорят на коса и живут в хижине в горах, да и жизнь у них совсем иная — племенные обычаи и все прочее. Она христианка, а они все еще веруют в племенных богов. Они принадлежат к разным мирам и не могут понять друг друга.
Единственный выход для этой женщины — развод, тогда она сможет вернуться в локацию к своей матери. Но ее несчастных детей, которые не прожили в Кейптауне пятнадцати лет (ведь самому старшему из них пять лет), неизбежно отправят в Транскей.
Я ухожу из конторы в середине дня, а очередь у дверей все такая же длинная.
Африканцы, которые работают возле Кейптауна, живут в Ланге, Ньянге или Гугулету, это самые большие локации. Ланга, расположенная приблизительно в пятнадцати километрах от Кейптауна, единственное место, где с давних пор люди живут семьями и имеют на это постоянное разрешение.
Белому не положено появляться в африканской локации, разве только по специальному пропуску, который может выдать административное управление по делам банту. У В. я познакомилась с г-жой О., сотрудницей социального обеспечения, которая занимается африканскими уголовниками.
— Любое уголовное преступление, в котором обвиняется африканец, неизбежно является следствием апартхейда, — рассказывает она. — Все африканцы — политические правонарушители.
У нее постоянный пропуск, разрешающий ей посещать Лангу и некоторые другие локации, за исключением Гугулету, потому что на самом деле это не столько город, сколько своего рода обширный лагерь по перегруппировке. Рабочие там не имеют права обзаводиться семьей, и полиция не пропускает к ним иностранцев. Я попросила ее взять меня с собой, и она предложила мне посетить вместе с ней довольно большую локацию, которую я буду называть П., потому что, по ее словам, администратор там неплохой человек.