В Натале очень мало африканеров. За исключением большой индийской колонии (здесь проживает 80 % из шестисот тысяч индийцев, насчитывающихся в Южной Африке), местные жители в основном английского или французского происхождения, как, например, Морисье-ны, которые держат в своих руках чуть ли не всю сахарную промышленность.
Как только я приехала, меня взял на попечение чиновник из министерства информации, предоставивший в мое распоряжение какую-то девушку. Я намереваюсь как можно скорее избавиться от нее, чтобы попробовать повидаться с Лутули, который живет под надзором в резервате Гроутвилла, возле деревни Стенджер на границе с Зулулендом.
Хотя, надо сказать, сегодня ее присутствие ничуть мне не мешает, потому что в первую очередь я хочу нанести визит тому самому Боте, о котором все в один голос твердят, будто он представляет новые, восходящие силы Националистической партии.
Девушка в полном восторге от того, что ей предстоит сопровождать меня. «Если бы вы только знали, как он умен, как обаятелен», — не перестает она вздыхать всю дорогу.
Бота принял меня в доме, где помещается центр Националистической партии, секретарем которой он является в провинции Наталь. В настоящий момент партия начала широкую кампанию по «обольщению» Наталя, где до сих пор влияние ее было невелико.
Когда я вошла к нему в приемную, сердце мое сжалось: он очень похож на немецкого актера Говарда Вернона, специализировавшегося на ролях эсэсовцев. Бота уставился на меня своими холодными стальными глазами, покуривая сигарету в золотом мундштуке. Говорит он по-английски, но с таким акцентом, что у меня мурашки забегали по спине.
После обмена впечатлениями о Транскее, в результате чего он уверовал в мою фанатичную преданность «раздельному развитию», я спрашиваю, как, на его взгляд, решат ли бантустаны назревшие в Южной Африке проблемы и не потребуют ли африканцы, которых я, чтобы доставить ему удовольствие, называю «банту», когда-нибудь независимость, пусть хоть на таких условиях?
— Мы все предусмотрели, — говорит он, поднимаясь, и нажимая кнопку. На стене тут же появляется карта Южной Африки, на которой черной краской закрашены резерваты в том виде, как они существуют сейчас. Вместе с английскими протекторатами Басутолендом, Свазилендом и Бечуаналендом они образуют некое подобие подковы, верхушка которой соприкасается на северо-востоке с Мозамбиком.
— Взгляните. Вокруг этой подковы есть зоны белых. Следовательно, мы их держим под контролем. У них нет ни одного выхода к морю, так что они полностью зависят от нас. Точно так же обстоит дело и с британскими протекторатами. А в случае если этого и в самом деле окажется недостаточно, мы сделаем вот что. — Появляется еще одна карта, на которой вся восточная часть страны выкрашена в черный цвет, за исключением небольшого круга, очерченного вокруг Дурбана. — Мы отдадим им часть Наталя, который через Зулуленд соединяется на севере со Свазилендом, а на юге через Транскей с Басутолендом. Судьба Дурбана будет решаться отдельно. Все остальное отойдет государству белых.
Иными словами, если понадобится, националисты согласны отдать африканцам все слаборазвитые, с размытой почвой районы, где нет никаких коммуникаций и никакой промышленности. За собой же они оставят весь промышленный район Ранда, включая Йоханнесбург и золотые рудники, Оранжевую провинцию с ее алмазами и скотоводством, затем Капскую провинцию с ее заводами, фермами и плантациями — цветущим садом Африки. Таким образом, вместо множества мелких резерватов, откуда они черпают рабочую силу, у них образуется один большой. В глазах же всего мира они принесут в жертву половину своей страны.
А пока, в ожидании осуществления этих планов, Бота занялся «обелением» Дурбана. Раздел Наталя на зоны, заселенные африканцами, уже завершен, дело теперь за индийцами. Подобно африканцам и метисам индийцы должны покинуть кварталы, где они жили испокон веков и где дела их процветали, чтобы перебраться в гетто, отведенное для них не меньше чем в двадцати километрах от любого делового центра.
В ближайшее время предстоит переселить еще около сорока тысяч индийцев, которые вот уже восемьдесят лет живут в квартале Като Манор, где у них свои магазины, дома, кладбища, кинотеатры. Но труднее всего, пожалуй, будет решить, как поступить с тремя тысячами коммерсантов, живущих в центре Дурбана, в том самом знаменитом индийском квартале, который немало способствовал процветанию и славе города.
У Боты на столе лежит большая карта. Это Дурбан и его окрестности. О своих планах он говорит отрывисто:
— Я переселяю пять тысяч семей из Грейвилла в Исипинго-Бич, а на их место поселяю белых, живших раньше в Исипинго-Бич.
Он меня до такой степени загипнотизировал, что я и половины не понимаю из того, что он говорит. Потом уж я узнала, что белые, которые живут теперь на побережье в Исипинго, пожилые люди на пенсии. Ума не приложу, что они будут делать с индийскими магазинами. Во всяком случае, индийцы-то наверняка разорятся, точно также как метисы. Если какое-нибудь владение оценивается муниципалитетом в одиннадцать тысяч двести рандов (семьдесят восемь тысяч четыреста франков), бюро по перегруппировке покупает его за пять тысяч рандов (тридцать пять тысяч франков). Здесь, так же как и в других случаях, речь идет о том, чтобы разорить людей, а затем воспользоваться по сходной цене их рабочей силой.
Но главный проект Боты, настраивающий его на лирический лад, состоит в том, чтобы перенести все промышленные предприятия, расположенные в зоне белых, как можно ближе к городам-гетто. Как раз это-то сейчас и происходит с Умлази, новой «образцово-показательной» локацией для зулусов, которая находится в районе Дурбана; туда согнали девяносто тысяч человек.
— Таким образом, ни одному банту нечего будет делать в Дурбане, — говорит мне Бота. Его голубоватые со стальным отливом глаза чуть не вылезают из орбит.
— После того как был принят закон, разрешающий оставлять на ночь только одну служанку, вообще можно спать спокойно, — поспешила добавить его почитательница.
Бота объясняет мне, что промышленникам, которые согласятся перенести свои заводы, государство возместит убытки.
— В любом случае они не прогадают, — говорит он, — потому что банту будут ходить по утрам на завод, расположенный у самой границы зоны белых, а по вечерам возвращаться к себе в локацию. Никаких расходов на транспорт. Да и дома в таких локациях, как Умлази, будут сдаваться недорого, так что заработную плату можно понизить.
На мой взгляд, им не следовало бы брать плату за квартиру и выдавать заработную плату. Достаточно было бы кормить их просом два раза в день, и сходство с Освенцимом не оставляло бы сомнений.
На прощание я спрашиваю Боту, который снова повторяет мне, что различные группы африканцев не могут жить вместе, я спрашиваю его, не собирается ли он и для африканеров тоже создать разные зоны? Он глядит на меня, не понимая. Тогда я ставлю вопрос иначе: «Кем были африканеры лет двести-триста назад?» И так как он опять не понимает, я напоминаю ему, что одни из них приехали из Голландии, другие из Германии, третьи из Франции. Он усмехнулся.
— Да, но ведь все они белые.
Я провела в Натале три недели и поняла, что в противоположность разглагольствованиям правительства индийцы отнюдь не привилегированное общество, вечно враждующее с африканцами. Мне показалось, что 80 % индийцев Наталя живут в крайней бедности.
Индийцы появились в Южной Африке в 1860 г. В то время семь тысяч англичан, живших в Натале, искали рабочую силу для своих сахарных плантаций. Они искали ее повсюду, в разных концах земного шара. Но так никого и не нашли и вынуждены были заключить соглашение с британским правительством в Индии. Первые индийцы, прибывшие в Южную Африку, собирались провести там всего несколько лет, правительство Наталя обязывалось бесплатно репатриировать их домой. Плантаторы, постоянно нуждавшиеся в рабочей силе, предложили индийцам принять южно-африканское гражданство и получить таким путем право на приобретение земли. Но обещания своего не сдержали. Индийцев попросту обратили в рабство. Чтобы освободиться, им надо было выплачивать годовой налог в размере двадцати пяти фунтов стерлингов. Условия их жизни были настолько тяжелыми, что Ганди, приехавший из Индии, чтобы урегулировать конфликт между рабочими и правительством колонии, остался в Натале и организовал Индийский конгресс.