- "Убирайся, прочь трусливая собака!" – Кричали патриции сквозь хохот и слёзы.
Требий встал на четвереньки, подбежал к трибуне, поднял ногу и помочился на тогу одного из чиновников. А когда его попытались отогнать он, отбежал в сторону, и стал громко облаивать трибунов, легата и проконсула с Авгуром.
Проконсул подал знак центурионам и те бросились на лающего Требия, оголив свои мечи.
Хохот на трибуне усиливался, прерываясь стонами от боли в животах и причитаниями.
Требий прятался в ногах ожидающих своей участи легионеров и беспрерывно лаял, причём совершенно натурально.
Центурионы приказывали нам ловить собаку, но все делали вид, что не выходит. Концерт закончился тогда, когда Требий оказался в ногах у Ворена. Глухой удар, остановил безумие и жизнь в одном из нас.
Требий упал на спину. И по его побледневшему, неуместно красивому и умиротворённому лицу, поползли капельки крови, из носа смешиваясь со слезами.
Его оттащили в сторону, и процесс пошёл быстрее. Луцис методично работал палкой, бил без промахов не причиняя лишних страданий. Ни кому и в голову не приходило его осуждать.
В наших глазах это был акт своеобразного милосердия, не меньше.
Подошла очередь и той десятки, в которой стояли мы, тянуть свой жребий.
Я сунул руку в мешок не очень и беспокоясь, с одинаковой покорностью готовый принять любой результат. Мне повезло. Но, Лонгин, разжав свой кулак, почернел...
На его ладони лежал коричневый боб.
Он сделал шаг вперёд, и в глазах Ворена застыла растерянность. Он бессильно опустил свою палку.
Я придержал Лонгина за руку и подошел к Ворену. Он грустно, но одобрительно улыбнулся мне и попросил повернуться к нему боком. Я повернулся и услышал его шепот – «Скоро увидимся Кезон. Прости».
Нет зрелища печальнее на свете, чем зрелище публичных децимаций...
Ничего никому не нужно было объяснять. Мне почти сорок. Я просто очень устал от всего этого. И смерть меня не страшила, как и всех остальных, кто не видел радости при жизни.
А наш рыжеволосый умбр, наш «pupus» - Лонгин, у него ещё всё впереди...
В Иудее хорошо и в Сирии неплохо, почти как здесь...
Я закрыл глаза и в полной тишине услышал, как шумит далёкое море, как ветер шевелит восковые листья лавров и стебли высохшей травы, и высоко в небе перекликаются друг с другом парящие орлы. Свист рассекаемого палкой горячего воздуха, хруст и ...
И всё исчезло...
И стало мне так легко и так свободно.... А главное - спокойно...
Так спокойно и светло, что трудно передать словами. Я был счастлив, бесконечно и безмерно. Ни одной эмоции, ни страха, ни радости, ничего. Только всепоглощающий покой.
Я поднимался всё выше и выше... Лагерь, в котором продолжалась казнь, превратился в едва заметное пятнышко, от которого к Утике тянулась тоненькая ниточка дороги, а сама Утика могла бы уместиться на детской ладони, огромные пространства открывались с этой высоты; сверкающее море, руины Карфагена, Испания, Сицилия, Италия, там, где–то, маленький и вечный Рим...
Необъятная Африка, сжималась как шагреневая кожа.
Заблестел безбрежный океан...
Я поднимался всё выше и выше...
Передо мной проносились различные картинки из прошлого и будущего, и вся история человечества представлялась вереницей бесконечных катастроф и невообразимых трагедий.
Несчитанные, мятежи и войны, гонения, геноциды и репрессии. Алчность, ненависть, гордыня и страх людской, вот их главные причины.
И среди этой кровавой пены, в которую человечество превращает свою историю, всплывали дивные кристаллы людских добродетелей, которым суждено, когда-нибудь, смешавшись с плодами человеческого гения, таких, как искусство и науки, стать основой нового времени, времени искоренения моральных уродств, времени бого-человека.
И такой большой вставала передо мной земля! Казалось, на ней всем должно хватить места. И не за что губить жизни друг - друга, данные для любви, в самом широком понимании, для творчества и совершенствования человеческой породы.
Ничего не решает война, всё решают здравомыслие, смирение и совесть - ИСТИНА, она же дхарма, она же вселенский закон бытия, она же ЛЮБОВЬ.
Чистота помыслов, делает войну и излишества невозможными и бессмысленными.
Науки или религии, или они вместе, но, рано или поздно, создадут счастливое человечество.
Иначе жизнь, так никогда и не станет жизнью, а так и останется - существованием...
Вдруг, мне стало настолько наплевать на судьбы этих грызущихся вошек, среди зелёной плесени, на теле такой маленькой планетки, вращающейся вокруг раскалённого железного шара, размер которого немного больше чем Пелопоннес.