— А я говорю: нет, нет и нет. Что творилось!.. Девушка была тут же и слушала перепалку. Она не плакала, но вид у нее был унылый и рассерженный.
Отец Филибера не скрывал недовольства. Однако он был отчасти сам виноват: следовало бы прежде посоветоваться с сыном, чем платить выкуп.
Через четыре месяца отец прислал Бландину в Котону к Филиберу со всем ее скарбом. Как-то чуть за полдень Филибер прибрел домой со службы на тихий час, а невеста ждала его у входа.
— Добрый вечер! — невозмутимо поприветствовала она.
— Добрый вечер! Чего ты хочешь? — угрюмо бросил он в ответ.
— Я приехала.
— Приехала? Зачем?
— К тебе.
Лучше самого Филибера не расскажешь о его жизни: его язык красочен, а интонации — тем более.
— Мы вошли в комнату. Она уселась на кресло, не так, как нормальные люди, а как это они всегда делают — вдоль кресла, с ногами на подлокотнике, оголив их выше колен. «Сначала сядь по-человечески, а не как попало — тогда потолкуем», — буркнул я.
Она изменила позу, помолчала, потом вымолвила:
«Если ты недоволен, то можешь прогнать меня, но тогда пожнешь то, что посеешь».
Она намекала на чары своего отца. Ее отец — дока в гри-гри.
— У нас не знаешь, где и когда тебя заколдуют, — поясняет он. — Даже президентов опекают личные колдуны и знахари. С тех пор я в Савалу ни ногой.
Бландина, фыркнув, ушла к его бабушке в том же Котону и живет у нее уже год, ожидая, что Филибер передумает.
— Бабушка также недовольна, — жалуется мой друг. — Она ворчит, что я пренебрегаю обычаем, семьей, что я дурно поступаю. Мне наплевать на обычай. Я образованный человек. А для них нарушение обычая — кощунство. Отец был очень недоволен, потому что мой отказ от благодеяния — оскорбление. Он даже обещал проклясть меня. Но мои тетушки поспешили умолить его сменить гнев на милость. Мой отец — большой вождь. Двадцать лет он служил у французов, но живет по заветам предков. У него лишь один недостаток: слишком любит женщин. Сейчас он имеет, по крайней мере, десять жен в возрасте его детей. Я совершенно не согласен с полигамией отца. Он же в ответ одно: если петух не поет, то либо его унес ястреб, либо это курица. Я — не курица, но я против его действий в женском вопросе, против фетишей и засилья семьи.
Это было давно. Филибер женился, доказав, что он — петух. И не раз. Но сколько еще молодых африканцев регулярно попадают в похожие обстоятельства. И только наиболее упорные и отважные осмеливаются пойти против обычая многоженства.
Бирама, мой шофер в бытность мою в Мали, питал большую слабость к молодицам. Когда я присутствовал на каком-либо мероприятии, он ждал меня поблизости и вокруг нашей машины обязательно собирался целый хоровод. Девицы весело щебетали, кокетничали. Он что-то отвечал им на языке бамбара, по-свойски хлопал их по спине или ниже, а они радостно смеялись. Он славился среди них как большой джентльмен и сердцеед. Когда я предостерегал его: «Ох и нарвешься ты, друг ситцевый, на неприятности!» — он лишь таинственно улыбался и кивал в знак согласия. Иногда шутил: «Зачем, патрон, заранее думать о плохом?» Друзья и вся советская колония шутили: «Твой Бирама развесил свои… по всему Бамако». Но малый он был отличный, очень порядочный и надежный работник. С ним можно было прорваться в любое учреждение, на любое мероприятие. К тому же он любил моих детей.
— Ты, патрон, не знаешь наших обычаев, а потому вечно трясешься, — как-то с доброй, но полной скрытого превосходства улыбкой возразил он. — Мой дед учил: «Лучше иметь десять девушек, чем ни одной».
— Посмотрим, посмотрим, — увильнул я от философских дебатов по поводу мудрости и морального облика его деда.
И наконец тот самый накарканный мною «прекрасный» день наступил в его жизни. Он пришел, понурившись, какой-то пришибленный, до слез жалкий.
— В чем дело, Бирама? Ты не туда рулишь. Зачем спешить к предкам? — предостерег я его, когда он вдруг без всякого повода рванул на красный свет.
— Патрон, я в беде. Ты знаешь Анабу, девушку, которую ты не так давно видел со мной, сестру Мебенги? Она беременна.
— Подумаешь, событие! — попробовал я отмахнуться от него. В тот день у меня было много хлопот, я безумно устал.
— Событие, быть может, небольшое для тебя, а для меня хуже не придумаешь. Все было бы прекрасно, если бы я был в стороне, — сокрушенно произнес он. — На днях, когда ты отсутствовал, она огорошила меня этой новостью. Уже три месяца. Пути обратно нет. Она сообщила, что ввела родителей в курс дела. Скоро они заявятся ко мне. Что будет с дорогой Кади, когда она узнает! Кади — это моя жена. Ты не забыл? Сейчас она у себя на родине в Сегу: умер какой-то родственник. Но африканский телефон… О, ты не знаешь, что это такое. Действует молниеносно! Шепот летит быстрее света и гремит как гром. Она будет ревновать, не вернется, останется у родителей. Она предупредила меня: «Если появится другая девушка, моей ноги здесь не будет». Какую промашку я совершил!..