В этих бедных кварталах начиналась подлинная Африка, районы африканцев, застроенные самими африканцами. Бетон и даже кирпич в этих местах еще были неизвестны, и дома сколочены из разбитых ящиков, толя или слеплены из глины. Вместо магазинов центра — торговки, весь день продающие несколько бананов и банок консервов; вместо зеленых скверов — желтые груды пыли.
Отсюда, из Медины, видны белые небоскребы дакарского центра, но на голубом фоне неба они подобны миражу в пустыне.
Медину и европейские кварталы города разделяла улица Эль-Хаджи Малик, и эта граница между двумя районами, между двумя различными образами жизни, была значительно более непроницаема, чем даже высокая ограда из колючей проволоки вокруг французской военно-морской базы в окрестностях сенегальской столицы. В Медине можно было увидеть, как резко противостояли в Дакаре бедность и роскошь, болезни и здоровье, невежество и цивилизация. С одной стороны линии борьбы находились районы, где концентрировалось богатство, с другой — где продолжала «накапливаться» нищета. Между этими двумя полюсами дакарской жизни, как между двумя полюсами магнита, существовало поле огромного социального напряжения.
Как-то раз за мной в гостиницу заехали друзья и пригласили пообедать вместе в доме у одного из них. Я охотно согласился.
Домик, к которому мы подъехали, находился в самом центре дакарской Медины. В тени еще молодого деревца, напоминающего белую акацию, был поставлен стол, за которым сидели пять-шесть молодых ребят.
В Сенегале народ говорит на нескольких языках: волоф, пулар, серер и других. Многие сенегальцы знают все эти языки, но, как правило, встречаясь, говорят между собой на волоф или по-французски, конечно, если принадлежат к разным народностям. На французском шел и спор, очевидцем которого я оказался.
После обеда один из присутствующих, его звали Алиун, сделал нечто вроде сообщения о французских компаниях в стране. Этот парень был простым почтовым служащим, но его доклад был очень хорош. Он подчеркнул, что важнейшие отрасли сенегальской экономики продолжают оставаться в руках французских капиталистов. Развивая эту мысль, Алиун рассказал, что центр «Сенегальской компании фосфоритов Тайбы», контролирующей добычу фосфоритов в стране, разместился на авеню Клебер в Париже. В Париже находилось и бюро «Нефтяного общества Сенегала». Алиун отметил, что французская фирма «Лезье» вывозит за границу 56 % основного богатства страны — урожая земляного ореха. Иными словами, от этой компании зависело благосостояние тысяч семей сенегальских крестьян.
Сгрудившиеся вокруг докладчика молодые люди не были марксистами. В своем большинстве это были мусульмане. Но они отбрасывали вопросы религии прочь, когда речь заходила о стране, ее будущем. Один из них ответил на мой вопрос, как он относится к авторитету религиозных вождей — марабутов, следующими словами:
— Марабут может мне сказать, правильно ли я понимаю Коран, но он не скажет мне, правильно ли я понимаю положение моей родины. Мы больше не можем жить так, как жили раньше. Мы не хотим больше жить в нищете и невежестве и рассчитываем прежде всего на собственные силы.
Его товарищ, молодой рабочий с умным и живым лицом, добавил:
— Вопросов религии мы не обсуждаем, это — дело стариков. Мы думаем, как добиться подлинного обновления страны, как завоевать культурную и экономическую независимость, открыть людям свободный путь к лучшей жизни.
Этот разговор мне запомнился надолго. Чувствовалось, социальное напряжение в стране было столь значительным, что даже объединенные усилия католических священников и мусульманских религиозных вождей не были в состоянии остановить «брожение умов». Встреча, на которой я побывал, — одна из многих, происходивших в Дакаре ежедневно. Вечерами, собираясь, молодежь говорила прежде всего о политике. Такие встречи были подобны пузырькам пара в закипающей воде. Их становилось все больше и больше, пока, наконец, вода не начинала клокотать и бурлить.
Было далеко за полночь, когда я возвращался к себе в гостиницу.
Как только в конце рабочего дня опускаются стальные решетки на окнах магазинов и контор, центр безлюдеет. Только спящие на циновках под этими окнами сторожа да полицейские патрули составляют его ночное население. Оазисы жизни — это дансинги, бары, рестораны, где до позднего часа гремят оркестры и к собравшимся повеселиться липнут воры, проститутки, сутенеры, торговцы наркотиками.