– Не указывай мне, что делать, – прорычала та в ответ. – Я хотя бы не скрываюсь за лживыми улыбками и этими розовыми юбочками. Что он в тебе нашел, а? Одни кожа да кости, зато с мешком денег за спиной.
Я стиснул челюсти и отвернул голову.
Татум даже не предполагала, как хлестко ударила Леонор одной фразой. Я видел это по исказившимся чертам ее лица и тому, как дрогнула на тонкой шее жилка.
Всё внутри меня похолодело от злости в голосе Татум. Словно не было того разговора на центральной улице, после которого она пообещала мне измениться.
– Ты забыла, о чем мы говорили с тобой в последний раз? – тихо спросил я, чтобы слышала только она.
– Сами разберемся, – бросила она через плечо.
Дарси подтолкнула Бишопа и указала на нас подбородком, а Джереми не понимающе переглянулся с Алексом.
В груди словно закопошились пауки. Неприятное чувство поползло по позвоночнику, когда их взгляды забегали с девушек на меня.
– Послушай меня, Татум… – В голосе Леонор сквозило явное высокомерие. – Я терплю тебя только потому, что тебя терпит Бишоп, а его терпит моя лучшая подруга. Но если ты еще хоть раз скажешь что-то в мою сторону, я вырву тебе волосы.
– Как сладка на вкус твоя ревность, – прохрипела Татум и засмеялась. – Не будь жалкой, Барби. Топ-модель, дочь арт-магнатов, будущая звезда Англии… Как хорошо ты скрываешь свою гнилую душу за этим фасадом, а? Боже, как мне тяжело есть на завтрак лосось и брокколи и бегать с показа на показ!
– Так! – воскликнул Джереми. – Давайте сбавим обороты и не будем забывать, что за Леонор Монтгомери я подожгу ваше змеиное логово.
– Господи, ты опять за старое? – цокнула Леонор, распаляясь с каждым словом. – Зависть тебе не к лицу. Кстати, ты знаешь, что люди, принимающие на постоянной основе алкоголь, могут не дожить до тридцати? Подумай хоть о своей матери, которая в одиночку будет растить ребенка.
Татум несколько раз моргнула.
– Что?
Я не отводил пристального взгляда от Леонор.
Благодаря тому, что я чувствовал ее на более глубоком уровне, мне не приходилось распознавать ее эмоции. Они лежали для меня как на ладони. И сейчас вокруг Леонор клубилось столько тьмы, что даже мои тени заползли в раковину и сжались под ее натиском.
Откуда она знала о беременности Оливии?
И какого черта она говорила об этом сейчас?
– Барби, – позвал ее Алекс. – Не делай этого.
– Да, тебе не послышалось. Я сказала, что ты ведешь себя как обиженная девчонка, которая не умеет справляться с трудностями. Сюрприз – у нас у всех есть проблемы. Только тебе, видимо, плевать, что твоя мать болеет. Знаешь, у тебя она хотя бы есть! У тебя хотя бы есть за что бороться, а ты просто плюешь на это и хлещешь виски. Ты такая жалкая, Татум Виндзор. Ищешь утешение в чем угодно, потому что понимаешь, что в глубине души у тебя ничего нет.
– Ты не знаешь…
– Нет, я знаю, – перебила ее Леонор и злобно засмеялась, подступая к ней ближе. – Я знаю, что мне надоело терпеть это дерьмо. А еще я знаю, что ты – чертово ничтожество в грязных обносках, место которому только на свалке. Вы все здесь, черт возьми, такие.
Лицо Татум исказила боль.
Я смотрел на Леонор так, будто видел ее впервые.
Нет.
Я смотрел на нее так, будто видел перед собой другого человека.
Терезу Монтгомери.
Мне хотелось закричать, чтобы она не опускалась до уровня своей приемной матери, которая даже не считала нас за людей. По венам словно пустили яд – так ощущались ее слова, сказанные с ненавистью и презрением, словно Татум была не более чем пятном на ее выглаженной рубашке.
Только мы знали, через что ей пришлось пройти сегодня и почему она так себя вела. Нет, это не оправдывало ее поведение. Татум всегда первой бросалась на Леонор, и это – единственный раз, когда она ответила ей.
Но ее слова задели что-то внутри меня.
Потому что я тоже был таким.
Ничтожеством в грязных обносках.
– Чудик, чудик, чудик! Посмотрите на этого идиота: он даже не знает, как правильно завязывать кроссовки, потому что всегда ходит по детдому в носках!
– Малакай, ты понимаешь, что не можешь воровать еду с кухни? Тебя что, не научили этому родители?
– Ты не заслуживаешь Венеру, понял? Она никогда не полюбит бродячего пса.
Голоса жужжали в моей голове, как надоедливые насекомые. Выпав из реальности, я перенесся в дом с серыми стенами, которые тут же сменились грязью катакомб.
– Люди лишь пешки в играх гроссмейстеров, а такие, как ты, рождены, чтобы страдать ради нашего удовольствия, Малакай Стикс. Думал, она будет ждать тебя до конца своих дней? Я покажу тебе, как она изгибается в моих руках. Покажу, как сладко раскрываются ее губы и пропускают внутрь мой язык. Это еще не всё, что я с ней делаю. И это еще не всё, что Венера делает со мной. Просто подожди.