После того как я поцеловал Куколку впервые после разлуки, меня снова потянуло к музыке. Она стала моим вдохновением – моей музой, в которой я так долго нуждался. Песня из детского дома медленно возвращалась в сознание, но сегодня я собирался исполнить другу. Леонор открыла во мне второе дыхание, и только благодаря ей я решился на такой шаг.
Я собирался сделать это ради нее.
И своей давней мечты.
Когда глаза привыкли к свету, я различил в конце зала шесть человек. Татум и Дарси вскинули в воздух кулаки, Эзра улыбнулся, словно почувствовал мой взгляд, а Бишоп произнес по губам:
– Вперед, Конфетный Монстр.
Если бы я не был на сцене, то послал бы его нахуй.
Соберись.
Сердце замедлило ритм, и я сделал успокаивающий вдох.
У меня не было своей группы, поэтому я нашел запись барабанов и второй бас-гитары для той песни, которую выбрал. Сначала вступал я, поэтому мои глаза закрылись, а пальцы сорвали со струн первый аккорд.
И мир словно перестал существовать.
Я так давно скучал по чувству, которое дарила мне музыка. С каждой сыгранной нотой с меня будто сбрасывали оковы, а все страхи и сомнения с треском разбивались. Звук барабанов слился с гитарой, после чего я придвинулся к микрофону, не открывая глаз.
– You can try to describe me but you'll never define me
Try to grow my wings but he holds me down
Single file to bliss, how could I ever resist?
But when I turn to you I find heaven on the ground14[1].
Именно эту песню я спел Леонор на маскараде. Каждая строчка была пропитана горечью и болью, битвой за любовь и сопротивлением против самого Дьявола. Я пел о себе и о ней, потому что меня так же, как и Джони Фауста, манили грехами, но я до последнего выбирал ее.
Обернувшись к тебе, я познаю Рай на земле.
Она – мой Рай.
Каждая строка была пропитана воспоминаниями. Ее заливистый смех в парке под дождем, когда мы бежали по влажной траве, забыв о мире, а я в очередной раз убедился: без нее всё это бессмысленно. Я пел о том, как капли стекали по ее щекам, смешиваясь с невинным румянцем. Я пел о ее сладких и ядовитых поцелуях, ставших моей зависимостью.
Но были и другие воспоминания, которые жгли, как соль на ране. Ее слезы перед прощанием – те мокрые дорожки на бледной коже, когда она снова видела меня с потухшими глазами. Те крики и ссоры, без которых мы не могли существовать. Та страсть, из-за которой билась посуда.
Я пел с надеждой, что эта мелодия вернет ее.
Любую ее. Радостную, грустную, разбитую.
Мне просто нужна моя Венера.
Я открыл глаза и чуть не сбился со слов, потому что танцпол начал медленно заполняться. Дарси уже тащила в центр Татум и Алекса, пока Джереми тряс своим ирокезом, а Бишоп разговаривал с владельцем бара. Наверное, он угрожал ему, чтобы тот взял меня выступать на постоянной основе.
Я не сдержал усмешки и продолжил петь:
– The devil keeps on calling, I keep on falling down
My faith is crawling away
Trapped in the dark. You're my only light
It's me against the devil, I'm ready to fight15[1].
Мой голос набирал громкость с каждым словом, а аккорды становились жестче, как и сама песня. Взрывоопасные эмоции слились в единый коктейль – злость после пережитого насилия, обида за несправедливость наших с Леонор судеб, каждая потеря и приобретение, которые мне пришлось пройти за эти годы.
Когда пришло время припева, я словно перестал существовать, оказавшись в другом мире.
– Through faith and fire, faith and fire
I'll be by your side
The devil's a liar, the devil's a liar
But my love will never die16[1].
Мой взгляд скользил по столикам с посетителями. Мужчины качали головой в такт музыке, а женщины стали доставать телефоны и снимать меня. Татум и Дарси верещали в центре танцпола, и при виде них меня охватило чувство благодарности. Даже Алекс вяло аплодировал, пока Эзра пританцовывал около него, размахивая… своей футболкой.
Кажется, к концу песни я уже прыгал на сцене, пока влажные волосы липли ко лбу. Дыхание сбивалось, а сердце колотилось так часто, как никогда прежде. Я улыбался, пел и стирал пальцы в кровь, но мне было так хорошо, что хотелось кричать.
Что я, собственно, и делал.
Музыка стала моим оружием и моей исповедью, где эмоции вырывались наружу не как тихий шепот, а как оглушительный взрыв, что сотрясает стены. В этом баре, под слоем пота и дорогого сигаретного дыма, я не просто пел. Я разрывал себя на части, пропуская чувства через струны гитары, через хриплый голос, через ритм, что бился в груди.