Тот продавец в магазине игрушек, куда я забегала в детстве, тоже мог находиться сейчас здесь, сидеть в соседнем ряду и выбирать, кого сделать своей жертвой на ближайшие месяцы. Или тот повар, который вчера приготовил мне пасту, уже пересчитывал купюры, думая, как бы выгоднее купить несколько товаров.
Да кто угодно мог сидеть сейчас в этом зале. Кто угодно мог стоять на сцене и распоряжаться человеческими жизнями.
Ничего хуже в моей жизни еще не происходило.
Вскоре к нам с Малакаем подошел человек в плаще и не выделяющейся черной маске. Палачи. Они заняли места рядом со своими подопечными, готовясь озвучивать запредельные суммы.
И тогда аукцион начался.
Я крепче вцепилась в ладонь Малакая, когда двое Вершителей вывели на сцену незнакомого парня. Я ожидала увидеть на нем цепи, в которые заковывали рабов в древние времена, но нет – сейчас всё проходило иначе. Его одели опрятно: в накрахмаленную рубашку и выглаженные брюки со стрелками. Даже, я бы сказала, идеально.
Но его глаза…
– Господи, – прохрипела в слуховом устройстве Татум. – Я не могу на это смотреть.
Абсолютно мертвое лицо. Ни единой эмоции.
Он двигался как марионетка.
– Десять тысяч, – озвучил Палач недалеко от нас.
Пытаясь успокоить дыхание, я посмотрела на человека, который сделал ставку. Я различила только длинные черные волосы, убранные в высокую прическу, и открытую шею с морщинами. Женщина была намного старше парня на сцене.
Меня затошнило.
– Пятьдесят тысяч.
– Сто тысяч.
– Двести тысяч!
На большом экране за парнем отразилась информация о его жизни. Биография, увлечения, даже… медицинские показатели. Его звали Эван Тилл: он родился в Синнерсе и не имел родственников. Как мы и думали, Круг похищал тех, кого не будут искать.
– Подождите, – выдохнула Дарси. – Я видела его лицо.
– В той газете, которую ты нашла у Ричарда, – подхватил Алекс. – Эван один из девяти пропавших.
Я покачала головой, пытаясь поверить в услышанное.
Это просто… просто, блядь, отвратительно. Я даже не могла описать словами, что чувствовала, смотря на невинного парня, из которого сделали…
– Труп, – прохрипел Малакай.
Я вздрогнула, вспомнив это слово, вырезанное на его спине.
– Двести тысяч раз, – произнесла Вершительница, оглядывая зал. – Что, никто не может предложить больше? Двести тысяч два… Двести тысяч три… Продано!
Гости зааплодировали.
Мужчины отвели парня за кулисы, а женщина, купившая его, поднялась с места и покинула зал. Всё это сопровождалось молчанием, в котором я слышала лишь то, как колотится мое сердце.
Следующей на сцену вывели девушку постарше. Ее длинные каштановые волосы спадали на лицо идеальными волнами, а серебристое платье обтягивало пышные изгибы. Мужчины сразу же начали называть своим Палачам суммы, которые увеличилась в геометрической прогрессии.
– Триста сорок тысяч.
– Четыреста пятьдесят.
– Полмиллиона!
– Продано! – воскликнула Вершительница.
Остальные семь человек в черно-золотых масках стояли в конце сцены, но даже через такое расстояние я чувствовала… их жажду. Жажду власти. Наверное, по их подбородкам стекала слюна, когда они представляли, сколько денег выручат только с одного аукциона.
Как часто они проводились? Раз в месяц? Если так, то карманы этих людей ломились от богатства.
На сцену выходили всё новые девушки и парни, женщины и мужчины, даже, ради всего святого, люди постарше, и с каждой минутой желание оставаться здесь стремительно уменьшалось.
Я знала, что Малакай взорвется и пристрелит кого-нибудь, если мы не уберемся отсюда в ближайшие минуты. Его шея напряглась, а глаза превратились в маленькие змеиные щелочки, отчего даже мне стало не по себе. Я чувствовала исходящую от него энергию, убийственную и смертоносную, от которой пространство словно стало меньше.
– Может, ты хочешь отойти?
Он нахмурился, ближе придвигаясь к сцене.
– Подожди…
Я проследила за его взглядом и… замерла.
– Это она, – выдохнул Бишоп.
Мужчины вывели на сцену миниатюрную девушку со светло-русыми волосами, заплетенными в длинную косу. Ее стеклянные глаза смотрели прямо перед собой, и она даже не заметила, как лямка ее черного платья соскользнула на плечо.
Вершительница подошла к девушке, поправила лямку и прошептала что-то ей на ухо.
Она даже не шелохнулась.
Даже не моргнула.
Будто и не находилась здесь.
– Почему Уильямсы отдали ее обратно? – прошептала я.
– Не знаю. – Малакай потер подбородок. – Черт, мы не можем оставить ее зде…
– Пятьсот тысяч.