Я уже не понимал, к кому обращался. В один момент лица начали расплываться, а затем их место заняло одно-единственное, которое я любил больше всего в своей жизни.
Сердце защемило при воспоминании о том, как она плакала, содрогаясь в моих объятиях.
Тогда почему ты ушел?
Я не мог сказать, что добровольно сдался Кругу, чтобы спасти их с Бишопом. Мне нужно было уйти с этим секретом в могилу, но с каждой встречей я всё сильнее хотел рассказать ей правду.
Останавливало лишь то, что она не заслуживала ее.
Ни Леонор Монтгомери, ни Венера Милосская не были достойны любви. Эта двуликая девушка растоптала мое сердце, когда я до последнего верил, что ничто не уничтожит наши чувства.
Я любил ее каждую минуту, проведенную в аду.
Но она не делала этого в ответ.
– Мяу!
Меня качнуло в бок, и я прополз на коленях до кровати, привалившись к ней спиной. Грей тут же заползла ко мне на бедра и свернулась клубочком. Я начал гладить ее и случайно зацепил какой-то предмет, стоящий сбоку.
Повернувшись, увидел перед собой гитару.
Кажется, мне подарили ее Бишоп, Эзра и Татум на день рождения… Или нет… Сейчас я уже ничего не понимал. Когда у меня был день рождения? Одиннадцатого декабря?
Как же ты жалок.
Испорченный мальчишка.
Он даже не помнит твоего имени.
Блядь, почему я до сих пор слышал голос Аннабель? Она могла замолчать хотя бы после смерти?
Мне нужно было на чем-то сконцентрироваться. Заземлиться и принять тот факт, что эти голоса больше не контролируют меня.
Гитара.
Черно-белая. Блестящая. Раньше я часто играл на ней ту мелодию, но теперь… просто не мог вспомнить аккорды. В голове остались лишь несколько слов, которые мы с Венерой пели в детстве, даже не понимая, какой смысл они несут.
« Sometimes I go to sleep
And I'm still seventeen
You still live down my street
You're not mad at me»6[1].
Переложив Грей на свое плечо, я потянулся к гитаре и обхватил гриф. Пальцы подрагивали, но знакомая тяжесть в руке успокоила меня. Я принял удобное положение и склонил голову, помолившись, чтобы сегодня что-то внутри меня щелкнуло.
Глубоко вдохнув, сыграл первый аккорд.
Он получился грубым и жестким, совершенно не таким, каким должен быть. Я поморщился вместе с Грей, но она ткнула меня носом в челюсть, словно подбадривая.
Второй аккорд вышел более мягким. И всё из-за того, что перед внутренним взором появилось лицо Леонор. Я расслабился и откинул голову, прикрыв глаза, чтобы увидеть ее четче.
– Перестань за мной подсматривать, – прошептала Венера и вцепилась пальцами в белое платье, прекратив играть на фортепьяно. — Девочки сказали, что ты странный и мне нельзя с тобой общаться.
Это не обидело меня – далеко нет.
Я знал, до чего могут довести угрозы.
– Именно эти девочки сломали тебе палец?
Она отвернула от меня свое красивое лицо и нахмурилась.
Я всегда удивлялся, как Венера могла выглядеть такой… волшебной. Божественной. Неземной, как фея. Даже сейчас, сидя в музыкальном классе в потрепанном платье, она напоминала мне маленького ангела.
Она буквально просвечивалась – то ли из-за того, как на нее падали солнечные лучи, то ли из-за худобы от недоедания. Часто я отдавал ей свою порцию обеда или украденную еду, хотя мои кости выпирали так же, как и ее.
Мне хотелось накормить ее. Обнять. Успокоить.
Сказать, что она не одна в этой боли.
– Тайлер пообещал, что разберется с ними.
Я коротко кивнул, хотя живот неприятно скрутило.
– Ты можешь продолжать играть. Я просто… постою здесь немного. У меня в комнате… – Я неловко почесал затылок. – Ну, там парни… Они не особо любят, когда я захожу к ним. Я стараюсь не попадаться им на глаза, пока они не уснут.
На ее лице проступило странное выражение: уголки губ опустились, а глаза неловко забегали по клавишам.
– Да, хорошо. Можешь остаться.
Следующие двадцать минут я провел в совершенном спокойствии. Мне не было страшно, что кто-то ворвется в зал и побьет меня, просто потому что парни посильнее решили, что я чудик. Не было страшно, что директор накажет меня, заперев на несколько суток в одиночной комнате с белыми стенами.
Мне не было страшно, когда Венера играла на фортепьяно.
Мне. Она играла мне.