Деметриос смотрел, словно околдованный, на зыбкое, дрожащее пламя, исходившее от солнца, уже наполовину погруженного в волны. Его отблески трепетали на кронах сада Афродиты. Над морем, над городом, над Храмом властвовал пурпур, цвета от огненно-красного до темно-фиолетового переливались и сражались, перетекали один в другой и сопротивлялись друг другу, отражаясь в темном зеркале торфяного озера Меотис, на окраине Александрии. Все двадцать тысяч зданий были окрашены в двадцать тысяч разных оттенков, и колдовская сила красоты этого зрелища была столь велика, что Деметриос вздохнул почти с облегчением, когда краски внезапно померкли и на город дохнула прохлада надвинувшейся ночи.
— Вот инжир, пирожные, мед, вино — и женщина. Инжир надо пробовать, пока еще светло, а женщину — когда ничего не видно! — со смехом вошла в комнату хозяйка.
Она усадила Деметриоса, устроилась у него на коленях и обеими руками поправила в волосах розу, которая грозила выпасть.
Деметриос невольно издал возглас изумления: сейчас, обнаженная, девушка выглядела столь юной, грудь ее такой детской, бедра такими узкими, и вся она казалась столь незрелой, что Деметриосу стало жаль ее, как будто он собирался раздавить всей тяжестью своего тела хрупкий цветок.
— Но ты еще не женщина! — воскликнул он.
— Я не женщина?! Клянусь обеими богинями!.. Да кто ж я тогда такая: носильщик или, может быть, философ?!
— Сколько тебе лет?
— Десять с половиной. Почти одиннадцать. Я родилась здесь, в садах. Моя мать — Питиас по прозвищу Козочка. Если я кажусь тебе слишком маленькой, я могу послать за ней. У моей мамы нежная кожа, и она очень красива.
— Ты закончила школу?
— Я еще учусь — в шестом классе. Заканчиваю в будущем году, не так уж много осталось.
— Там не скучно?
— Ох, знал бы, какими занудами бывают наставницы! Они велят по сто раз повторять одно и тоже. Абсолютно бесполезные вещи, которые никогда не понадобятся ни одному мужчине. Только мучаешься зря, а я этого не люблю. Возьми инжир... нет, не этот, он не спелый. Я научу тебя новому способу есть инжир. Смотри...
— Я знаю, но это не самый лучший способ. Слишком долгий. Похоже, ты хорошая ученица, а?
— Все, что я умею, я изучила сама. Наставницы хотят заставить нас думать, будто они сильнее нас. Руки у них, может быть, и крепче, а в остальном... Я не узнала от них ничего нового.
— У тебя много любовников?
— Да, но все слишком старые. Впрочем, это неизбежно: молодые ведь такие глупцы! Им подавай только сорокалетних женщин. Иногда к нам приходят юноши прекрасные, словно сам Эрос, но видел бы ты, кого они выбирают! Настоящих коров! Ужасно быть такой. Надеюсь, я не доживу до таких преклонных лет. Я бы постыдилась и раздеться-то перед мужчиной. Какое счастье, что я еще так молода! Кажется, когда у меня начнутся месячные, я уже буду на пороге смерти. Однако я заболталась. Позволь мне поцеловать тебя. Ты мне нравишься.
Тут разговор принял менее степенный характер, точнее сказать, вообще прекратился, и Деметриос быстро понял, насколько неуместной была его щепетильность по отношению к такой изощренной мастерице своего дела.
Казалось, она понимала, что Эрос для мужчины — одновременно и утоление неутолимого голода, и пресыщение, поэтому сбивала молодого человека с толку неожиданными и страстными ласками, которые он не мог предвидеть, которыми не мог управлять. Она не давала ему ни мгновения передышки. Ловкое, упругое, маленькое тельце обвивалось вокруг его тела, скользило, крутилось, боролось, побеждая — и в то же время сдаваясь в плен. Проведя полчаса в неустанной игре, они наконец слились воедино.
Она первой вскочила с постели, окунула палец в кубок с медом и намазала губы; затем, едва сдерживая смех, склонилась над Деметриосом и коснулась своими сладкими губами его рта. Ее вьющиеся локоны танцевали на его щеках. Деметриос улыбнулся и, приподнявшись, оперся на локоть.
— Как твое имя? — спросил он.
— Мелитта. Разве ты не видел надпись на дверях?
— Я не смотрел на них.
— Ты мог увидеть его и в моей спальне. Им исписаны все стены! Скоро придется их перекрашивать.
Деметриос поднял голову: действительно, все четыре стены были покрыты надписями.
— Забавно, — сказал он. — Можно прочесть?
— Если хочешь. У меня нет секретов.
Он прочел. Имя Мелитты повторялось рядом с именами мужчин и рисунками. Нежные, похабные, насмешливые надписи причудливо сплетались друг с другом. Любовники хвалились своею мужскою силою, или же подробно расписывали искусство маленькой куртизанки, или посмеивались над ее подружками. Все это было интересно лишь как письменное свидетельство общего падения нравов. Но при виде одной надписи Деметриос невольно вздрогнул.
— Что это? Что это? Скажи мне!
— Кто? Что? Где? — недоумевала девочка.
— Вот здесь. Это имя... кто это написал? И Деметриос ткнул пальцем в дважды повторенную строку:
МЕЛИТТА И КРИЗИ
КРИЗИ И МЕЛИТТА
— А, — улыбнулась девочка, — это я написала.
— Но кто такая Кризи?
— Моя подруга.
— Это и так ясно. Но я не о том спрашиваю. Какая Кризи? Их много.
— Моя самая красивая. Кризи из Галилеи.
— Так ты знаешь ее! Ты знаешь ее ... Расскажи мне о ней. Откуда она взялась? Где живет? Кого любит?
Он опустился на постель и привлек малышку к себе на колени.
— Значит, ты влюблен в нее? — спросила она, глядя испытующе.
— Неважно. Расскажи, что ты знаешь о ней. Я хочу узнать все!
— О, но я вообще ничего не знаю. Она была дважды у меня, и, естественно, я не спрашивала о ее семье. Я была слишком счастлива рядом с нею, и мне не хотелось терять время на расспросы.
— Но что она за человек?
— Да как и любая красивая девушка. Что ты хочешь услышать? Чтобы я описала красоту ее тела? Это женщина, истинная женщина. Когда я вспоминаю ее, я завидую тому, кто с нею рядом.
И она обняла Деметриоса.
— Так ты ничего не знаешь о ней? — настойчиво переспросил он.
— Знаю, что она из Галилеи, что ей почти двадцать лет, что живет она в еврейском квартале в восточной части, недалеко от садов.
— А что-нибудь о ее жизни, о ее пристрастиях? Если она приходит к тебе, значит, любит женщин. Она что — только лесбиянка, ты не знаешь?
— Да нет же. В первую ночь, которую она пробыла здесь, она привела с собою любовника, и, клянусь, он доставил ей удовольствие, это было видно. Однако это не помешало ей вернуться, и уже одной. Значит, я ей тоже пришлась по вкусу! И она обещала подарить мне третью ночь.
— Ты знаешь других ее подружек в садах?
— Да, одну женщину из ее страны, бедняжку Кимерис.
— Где она живет? Я хочу ее видеть.
— Вот уже год она живет в лесу. Она продала свой дом. Но я знаю, где ее нора. Если хочешь, могу проводить тебя туда.
Деметриос проворно завязал кожаные ремешки сандалий на хрупких лодыжках Мелитты. Затем он подал ей хитон, который она просто перебросила через руку, и они спешно вышли.
Шли долго. Парк был огромен. То там, то тут под деревьями возникали женские фигуры, называя свои имена и распахивая одежды. Некоторых Мелитта знала и на ходу обменивалась с ними поцелуями. Проходя мимо какого-то заброшенного алтаря, сорвала в траве три цветка и возложила их на камень.
Ночь еще не наступила. В воздухе медленно таял последний отблеск долгого летнего дня. Бледные звезды были почти не видны на еще светлом небе, ветви деревьев казались мутными тенями.
— Вот тебе и на, — вдруг сказала Мелитта. — Мама! Это мама.
К ним медленно приближалась женщина, облаченная накидкой в голубую полоску. Увидев девочку, она подбежала, схватила ее в объятия и расцеловала.