— Девочка моя милая! Куда ты идешь?
— Этот человек хочет видеть Кимерис, и я провожаю его. А ты вышла прогуляться, мамочка?
— Корина родила. Я навещала ее.
— Кто же у нее? Мальчик?
— Нет, девочки-двойняшки. Розовые, как восковые куколки. Сходи к ней, проведай.
— Какая прелесть! Две маленькие куртизаночки. Как их назвали?
— Она назвала обеих Паникис, потому что они родились накануне праздника Афродиты. Это хорошее предзнаменование. Они будут красавицами.
Мать опустила ребенка на землю и обратилась к Деметриосу:
— Ну и как вам моя дочурка? Не правда ли, хороша?
— Вы можете ею гордиться, — ответил Деметриос ласково.
— Поцелуй маму! — велела Мелитта.
Он покорно поцеловал Питиас меж грудей, а она его — в губы, и они расстались. Деметриос с девочкой прошли несколько шагов, и Мелитта наконец сказала:
— Это здесь.
Кимерис сидела на крошечной полянке меж двух деревьев, росших над ручейком. Она подстелила под себя какую-то красную ветошь, которая служила ей одеждою днем и постелью ночью, когда к ней приходил мужчина. Деметриос с интересом рассматривал куртизанку. У нее был лихорадочный взгляд, свойственный этому типу худощавых брюнеток, тщедушное тело которых, кажется, вечно пылает на вечном костре наслаждения. Ее чувственные губы, страстное выражение лица, томные бледные веки производили двойственное впечатление: эротической неутомимости и морального истощения. Ее округлые бедра были словно нарочно созданы для того, чтобы неустанно принимать мужчин. Но одна богиня знала, почему Кимерис вдруг без сожаления продала дом, продала все свои вещи, от платьев до гребней и щипчиков для удаления волос, и почему она теперь сидела на кучке лохмотьев нагая, нежась под ласками стеблей трав и низко спускающихся ветвей, которые, обнимая ее, придавали всей ее затаившейся фигуре дикий и бесстыдный облик... Огромный козел был рядом привязан к дереву золотой цепью, которая, наверное, прежде поблескивала на груди его хозяйки.
— Кимерис, — окликнула Мелитта. — Поднимись, дорогая. Тут кое-кто кочет с тобою поговорить.
Еврейка подняла голову, но не двинулась с места. Деметриос приблизился к ней.
— Знаешь ли ты Кризи? — спросил он.
— Да, — глухо прозвучало в ответ.
— Часто видишься с нею?
— Да.
— Можешь рассказать мне о ней?
— Нет.
— Как это нет? Ты не хочешь?
— Нет.
Мелитта искренне удивилась:
— Расскажи ему. Доверься! Он любит ее, он желает ей добра.
— Я сама вижу, что он любит ее, — ответила Кимерис. — Но если он любит ее, значит, желает ей зла. Если он любит ее, я не скажу ничего.
Деметриос едва сдерживал гнев.
— Дай мне твою руку, — вдруг сказала еврейка. — Хочу проверить, не ошиблась ли я.
Она взяла его левую руку и повернула к лунному свету. Мелитта тоже наклонилась над рукою Деметриоса: она не умела читать начертанные на ней линии, но их загадочность и неумолимость судьбы влекли ее.
— Что же видишь? — спросил Деметриос.
— Я вижу... Но должна ли я говорить, что вижу? Нужно ли тебе это? Поверишь ли ты?.. Сначала я вижу счастье — но оно минует. Затем я вижу любовь — но она залита кровью.
— Моей?
— Нет, погоди. Кровью какой-то женщины. Затем кровью другой женщины. Затем и твоею, но это будет позднее.
Деметриос недоверчиво пожал плечами.
Мелитта вскрикнула.
— Ты испугалась? — повернулась к ней Кимерис. — Но речь идет ни о тебе, ни обо мне. — И она вновь обратилась к Деметриосу: — Пусть свершится то, что уготовано судьбою. Это было предопределено еще до твоего рождения. А теперь иди. Больше я ничего не скажу.
И она выпустила его руку.
Любовь и смерть
«Кровь какой-то женщины. Затем кровь другой женщины. Затем и твоя, но это будет позднее».
По пути Деметриос повторял про себя эти роковые слова и чем дальше, тем больше они угнетали его. Он никогда не верил в хиромантию или зодиаки, однако, когда он, слушая Кимерис, смотрел на линии собственной руки, смутное беспокойство проникло в его душу и больше не отпускало.
Он опять поглядел на ладонь, обратив ее к лунному лучу, как это делала обнаженная гадалка.
Вверху он увидел подобие полумесяца, рожки которого были направлены к основаниям пальцев. Узловатая линия, протянувшаяся ниже, была отмечена в двух местах красными точками. Другая линия, более тонкая, сначала шла параллельно первой, а затем резко изгибалась к запястью. Наконец третья, короткая и чистая линия обрамляла основание большого пальца. Он оглядел все это, но ничего не понял, так как не был обучен читать тайные знаки руки. Он отмахнулся и ускорил шаг, пытаясь придать мыслям другое направление.
Кризи, Кризи, Кризи... Кровь выстукивала у него в висках это имя. Выполнить ее прихоть, завоевать ее любовь, заключить в объятия, сбежать с нею куда-нибудь в Сирию, Грецию, в Рим — неважно куда, лишь бы там его не донимали любовницы, а ее — любовники, — вот что нужно сделать незамедлительно!
Из трех подарков, которые она пожелала, один уже добыт. Остались два других: гребень и ожерелье.
«Сначала гребень!» — подумал Деметриос.
Ему было известно, что каждый вечер, после захода солнца, жена великого жреца любила сидеть на мраморной скамье под деревом, откуда видно море. Деметриос знал об этом потому, что эта женщина, как и многие другие, влюбленная в него, сказала однажды, что в тот день, когда он ее захочет, то сможет найти и взять ее на этой мраморной скамье.
Итак, он спешил туда.
Она была там, но не заметила его приближения: сидела закрыв глаза, откинувшись на спинку, безвольно уронив руки.
Туни была египтянкой. Сегодня ее облекала пурпурная туника без застежек и пояса, с двумя большими черными звездами, вышитыми там, где ткань приподнимала соски ее упругих грудей. Складки собирались на ее округлых коленях, крохотные ножки были обуты в голубые сандалии.
Она была смуглокожая, с полными губами, изящными плечами, а ее тонкая и гибкая талия, казалось, с трудом выдерживала тяжесть стана и пышной груди.
Она спала, слегка приоткрыв рот.
Деметриос тихо сел подле нее.
Она не шелохнулась, и он решился придвинуться ближе.
Гладкое и смуглое плечо, плавно перетекающее в грудь, открылось его взору. Туника из пурпурного муслина приподнималась на груди от мерного дыхания, и тогда видно было нагое тело до самых бедер. Деметриос медленно опустил руку в вырез, и его пальцы дотронулись до округлой левой груди, покрытой испариной сна, будто ночной росою. Он шевельнул пальцами и ощутил, как между ними набухает сосок.
Однако Туни все еще дремала.
Сон ее сделался смутным, но еще не улетучился. Ее дыхание участилось, и она невнятно пробормотала какую-то длинную фразу. Деметриос так же медленно вынул руку и подставил ее прохладному дыханию ветра.
На черной глади моря отражалась голубоватая Терраса и мерцание огней Храма. Море колыхалось, словно грудь спящей жрицы, вздымалось к звездам, тая в себе те античные грезы, которые покоятся в нем и ныне, и которые люди будут всегда пытаться постичь, — до тех пор, пока сами не исчезнут с лица земли. Луна лила на землю свое золотое вино.
Туни все еще спала, склонив голову, почти обнаженная в своей муслиновой распахнувшейся тунике.
Под луною ее одежда казалась кровавой. Мертвенный свет, чудилось, окутывает голову Туни призрачным облаком, медленно опускаясь и открывая сначала высоко зачесанные черные волосы, а затем и гребень, который так возжелала Кризи, венчавший голову Туни, словно венец.
Тогда Деметриос взял в ладони лицо Туни и чуть слышно шепнул ее имя.
Глаза египтянки широко раскрылись.
— Деметриос! Деметриос!.. Ты!..
Она протянула к нему руки.