– Отнюдь, – отозвался невозмутимый Магог. – Можно и тур имени Торлецкого. Отменная был сволочь покойный.
– Ах, дражайший вы мой… – Гог прижал пухленькие ручки к кумачовой груди, словно пытаясь защитить свои хорошие воспоминания о Торлецком. – К чему, к чему подобная резкость в суждениях?! Ну, крал человек, а кто без греха? Кто бы мог сказать себе “нет”, когда казна определила на строительство бюджет в полтора миллиона рублей серебром, то есть, по нынешним меркам, миллиардов так около двадцати североамериканских долларов? Вот Александр Логинович бюджет и освоил. Кое-что, конечно, – а как без того? – прилипло к рукам, но ведь все же построили? Построили? И до сих пор, – Гог обвел рукой в широком красном рукаве Комсомольскую площадь, призывая слушателей удостовериться в правоте его утверждения, – до сих самых пор, заметьте, стоит и работает.
Ибрахим посмотрел, куда показывал Гог: там был вокзал. Он стоял и работал.
– Да по мне пусть бы и не работал, – отозвался Магог. – Мне поезда ни к чему. Я и без них управляюсь.
Он достал из кармана пальто маникюрные ножницы и несмятый лист белой бумаги и принялся что-то вырезать.
Г г торжествующе взглянул на Ибрахима и сказал:
– Мой юный друг, – надеюсь, вы не возражаете против подобной к вам адресации? – уж не обессудьте, уважьте старика – раз решение провести тур имени Торлецкого принято, так сказать, коллегиально, предлагаю посетить и другие построенные Александром Логиновичем здания. Хотя мы и не всех спросили, – вдруг спохватился Гог. Он вскинул нос к самому лбу, так что его сделавшийся зеленым кончик коснулся колпака, и спросил: – Вы как, господа? Не возражаете?
Нарисованные клоуны согласно закивали головами в таких же колпаках и восторженно захлопали в ладоши. Их хлопки звучали не звонко, как обычно звучат хлопки, а глуховато, словно сквозь слой ваты. Или густой туман.
“Гаджи – поганый ишак, – думал Ибрахим, – я же машину вести не смогу”. Вслух он сказал:
– Куда? Улиц называй, пожалуйста.
– Называю, называю, наш доблестный рулевой, – радостно согласился Гог. – Итак, Торлецкий, освоив бюджет, пустил сэкономленные и, признаться, положенные в карман суммы на строительство доходных зданий в Москве, что стоят и приносят доход – хотя и не ему, не ему – до сей поры. Начнем, скажем, – он на секунду задумался, – начнем с Пушечной улицы. Дом 9.
Ибрахим кивнул и, лавируя среди хаотично двигающихся по Комсомольской площади машин и людей, поехал в сторону проспекта Академика Сахарова. Отчего-то сделалось легко и прозрачно внутри, и он решил, что дело не в гашише, выкуренном на голодный желудок, а в том, что он долго сидел без движения. Ибрахим успокоился, но все равно старался не смотреть на веселого пассажира.
Магог тем временем ловко вырезал ножницами человеческий профиль, все больше и больше напоминающий лицо Ибрахима. Он не смотрел по сторонам, не смотрел он и на то, что вырезал, а сидел с закрытыми глазами, словно спал. И, что удивительно, ни разу не порезался.
Остановившись на светофоре напротив здания Тюменской нефтяной компании, Ибрахим неожиданно осознал, что знает куда ехать. Осознал и не удивился, хотя он не только никогда не был на Пушечной улице, но до сегодняшнего дня даже не слышал ее названия.
– В командировка в Москва? – спросил Ибрахим. Он знал, что командировочные любят рассказывать о своих делах. – Какой ваш работа?
– Грабить, убивать, – отозвался с заднего сиденья Магог.
“Ну да, – решил Ибрахим, – они же питерские”.
Машина пересекла Садовое кольцо и двинулась по направлению к бульварам. Солнце прыгало на капоте “шестерки”, вычерчивая желтыми лучами по грязной краске арабские витые буквы. Ибрахим понял, что это знак. Он покосился на Гога и спросил:
– Если музыка играть, не мешает?
– О, милый друг, – воодушевленно воскликнул, подпрыгнув на сиденье Гог, и нарисованные клоуны дружно захлопали в ладоши. – Кому, скажите, уважаемый Ибрахим сын Файзуллаха, может помешать блаженство суфийской мелодии каввали? Быстрее, милейший, быстрее же наполните пространство этими божественными звуками, и мы, как призывал досточтимый Абу Талиб аль-Макки в трактате “Кут аль-кулуб”, отрешимся от мирской суеты и воспарим, воспарим над негативными качествами своей природы. Встанем на путь аскезы.