– Угощайся, эне, – предложил Мансур. – Ты ведь мой младший брат – эне. Или лучше племянник – бертуганнынг улы. Смотря что тебе больше нравится.
– Улы хочет юлы, – попробовал пошутить Агафонкин и понял – не получилось: даже ветер за пологом юрты не стал смеяться. Только завыл, заплакал, заныл о чем-то тоньше, надрывнее и понесся по пустой степи вдаль, туда, где, должно быть, люди шутили смешнее.
– Юла. – Мансур осторожно хлебнул горячий чай, поморщился – обжег язык. – Юла.
Я был счастлив в подвале и никуда не хотел. В узкое окошко чуть выше мостовой проникало мало света, и мне нравилась всегдашняя полутьма нашей комнаты – словно время ложиться спать, а я не сплю. У меня было три игрушки: деревянный пистолет – вырезал отец, маленький мячик – с ним не разрешалось играть внутри, и юла. Мячик и пистолет я брал во двор. С юлой играл дома.
Я хорошо запомнил тот день: был четверг. Я сидел один в комнате и смотрел, как тени проходят вдоль окна. Тени прохожих шли в другую жизнь, забегая к нам в подвал, удлиняясь, растягиваясь, проскальзывая по потолку, исчезая за переплетом окошка. Словно там, на улице, был другой мир – Мир теней, который прятался, когда я выходил во двор, скрывался от меня за обликом вещей, но на самом деле был сутью этого мира. А то, что мы видели, наоборот, было тенями.
Он взглянул на Агафонкина – понимает ли тот. Агафонкин кивнул – что тут не понять.
– Я решил попасть в Мир теней. – Мансур отпил чай, подержал горячую жидкость во рту, проглотил. – Я пошел за шкаф, взял юлу и закрутил. Смотрел, как она вертится, наматывая на себя мои мысли. Что я думал? Я думал: “Юла, возьми меня в Мир теней”.
Он замолчал, вспоминая тот четверг. Агафонкин тоже молчал. Ему не нравился вкус чая, и он подносил пиалу ко рту, делая вид, что пьет. Пиала грела замерзшие руки, дым от огня уходил столбом вверх – хорошая тяга.
По юрте поползли тени, словно пришли послушать рассказ Мансура о самих себе.
– Юла, возьми меня в Мир теней, – тихо повторил Мансур. Посмотрел на Агафонкина.
– Взяла? – спросил Агафонкин: он понимал, что должен что-то сказать.
– Взяла, эне, взяла, – улыбнулся Мансур. – Я поехал туда в Карете.
Чикой дзам хан байна? Чикой дзам хан байна?
Где дорога на Чикой?
Потерялась в степи. С той дорогой потерялся и я.
Бой с меркитами начался затемно, когда ночной ветер стих и солнце – зимняя любовница ветра – чуть подсветило небо с востока. Нукеры Джелме седлали коней в предрассветье – тени людей. Я украдкой – когда в юрте никого не было – достал из покрытого красным лаком китайского сундука свои часы, которые Агафонкин велел мне спрятать вместе с прежней одеждой, – начало первого ночи. Электронный циферблат, время московское, разница пять часов; значит, здесь-сейчас начало шестого. Тоорил-хан – мой покровитель, вождь кереитов, обещал, что до меркитской стоянки на слиянии рек Чикоя и Хилок, где держат мою жену, не больше часа галопом. Будем на месте к шести.
Хорошо: в степи к тому времени рассветет, станет видно, куда стрелять. Лучнику нужен свет.
Меркиты – нынешние буряты. Думал ли я, что буду воевать с бурятами? Братьями по России? Живут себе в Улан-Удэ, никого не трогают. Ах, Агафонкин, Агафонкин. Ну, да что теперь. Теперь поздно.
Мне принесли хатангу-дегель – кожаный панцирь с приклепанными с изнанки металлическими пластинами. Я надел его поверх длинной шерстяной рубахи, но пластины все равно терли. Хатангу-дегель был мне короток: оно и понятно – это его панцирь, а я чуть выше. Не намного, но выше. Результат хорошего питания в медицинском учреждении, где я провел детство.
В лепрозории хорошо кормили. Там вообще было неплохо.
Аhаабыт Заимката стояла в двенадцати километрах от Вилюйска – дорога через светлую сосновую тайгу. Почва – песок, грязи никогда не бывает: вода после дождя и снега легко впитывается и уходит под землю. Старые бараки, сложенные в потай из бревен, пожертвованных купцами Расторгуевыми по просьбе вилюйского урядника Антоновича, пришли в негодность в 70-х, прослужив более восьмидесяти лет. Было решено их сломать и построить новые корпуса для больных.
Новые-то построили, а старые разрушить не удалось.
Когда нас с отцом привезли, стены старых бараков без крыш чернели по дороге к большому овальному озеру – бревенчатые остовы памяти. Я любил играть в их открытых ветру и дождю клетях разной формы – длинные коридоры, примыкавшие к ним коробки палат, тесные чуланы, пустой квадрат кухни. Доски пола прогнили, и сквозь дыры пророслитрава и маленькие кривые деревца. Я знал, что со временем тайга поглотит бараки, заметет песком, занесет землей, и на их месте поднимутся невысокие холмы, заросшие кустарником и лесной ягодой. Другие, новые люди станут приходить на эти холмы и смотреть вдаль – за гладкое озеро, где растут березы, сосны и красный кедр. Эти новые люди не будут помнить о прокаженных, однажды живших в этих краях, оттого что память о них также заметет песком и не останется ничего, кроме холмов и ветра с озера. А что может рассказать ветер? Ветер – плохой рассказчик: всегда спешит.