Мужики, посланные ломать старые бараки, остановили работы через месяц, успев снести только крыши. Все они потом рассказывали приехавшему из района начальству одно и то же: по ночам им снились кошмары – будто из-под досок бараков к ним тянутся изъеденные проказой руки без пальцев, пытаясь схватить и утащить в другой мир – туун сырыылаах – мир мертвых. Там, под бараками, поясняли мужики, осмелев от выпитой водки, вход в Аллараа дойду – Подземное царство. Прокаженные, умершие в бараках, теперь поставлены охранять этот вход, и оттого живые из Орто дойду, Наземного царства, не могут тронуть бараки. Ломать бараки мужики не отказывались; они отказывались ломать их при жизни. “Когда помрем – сломаем, – поясняли они райкомовским. – Тогда не страшно будет. А сейчас – никак: утащат живыми в туун сырыылаах. Вот где беда”.
Райкомовские спорить не стали – сами были якуты – и порешили оставить бараки как есть: стены без крыш.
Там всегда было светло, и я часами бродил по пустым коридорам, осторожно ступая по прогнившему полу, сквозь который росли высокая жесткая трава и скользкие прутья тальника. Я заглядывал в пустоту бывших палат и мысленно населял их жившими здесь когда-то людьми, придумывая им имена, жизни, судьбы. Я жил меж двух миров – окружавшим меня лепрозорием 90-х и прежними больными, созданными воображением. Оба мира казались равно реальными, и я часто забывал, в каком из них нахожусь.
Мой друг, Эрхан, старше меня на два года, жил в третьей от входа палате в дальнем бараке без крыши, с оторванными досками в стенах. Он жил с матерью и отцом – счастливая семья, и, как и я, он был здоров. Его мать тоже была здорова, а вот отец болел проказой, и через какое-то время я разрешил ему умереть. Надоело смотреть, как семья мучается.
Эрхана и его мать Кунэй я оставил жить в лепрозории. В любом случае, им некуда было идти, потому что единственный другой мир, который я знал, был советский военный аэродром в Монголии – Чойр-2. Не мог же я их туда отпустить? Мне был нужен друг и была нужна мать. Кунэй любила меня как сына и часто готовила нам с Эрханом кюэрчэх – якутское блюдо из сметаны с ягодами и сахаром. В лепрозории давали кюэрчэх на Ысыыах – летний праздник, но Кунэй делала его вкуснее.
Я играл с Эрханом каждый день, пока не встретил Л. После этого я его отпустил: позволил уйти, исчезнуть – или ушел сам? Еще долго потом – перед сном – я смотрел из окна комнаты, где мы жили с отцом, на черные стены пустого барака и желал Эрхану спокойной ночи.
Спокойной ночи, Эрхан. Учугэй туун.
Я привык жить меж двух миров, меж трех языков, меж реальных и придуманных людей, так что здесь-сейчас, в степном междуречье Сэлэнгинского среднегорья 1184 года – за почтивосемьсот лет до моего рождения – мне не должно быть страшно. А мне страшно.
Чикой дзам хан байна? Где дорога на Чикой?
Потерялась. И я вместе с ней.
Мой фланг атаки был слева – обойти становье меркитов ближе к быстрой воде реки Хилок и напасть оттуда, вытесняя их к Чикою. Джелме ударил в лоб, мой побратим Джамуха зашел справа – не дать меркитам бежать через Чикой. Я ехал во втором ряду – под защитой батыров родного клана борджигинов, ехал налегке: три лука, четыре колчана стрел – саадак, комплект лучника. Было неудобно сидеть в смазанном овечьим салом седле: слишком короткие стременные ремни – монгольская посадка. На голове – железный шлем с шишаком и личиной – подвижным легким забралом.
Бой начался затемно – скудное солнце белого месяца Цаган-сар только поднялось над степью, когда нукеры Джелме выпустили первые стрелы по легким юртам меркитов. Те, что успели сесть на коней, приняли бой в центре. Джелме оттянул их на себя, позволив нам с Джамухой обойти становье с флангов. Моя лошадь – коренастая лохматая кобыла – вынесла меня прямо на сторожевой пост меркитов, охранявших лагерь со стороны Хилок. Я не успел снять лук с плеча, как маленький меркит – мальчишка лет тринадцати – запустил в меня тяжелой палицей – должно быть, от страха. Сбил шлем с головы.