– Что ж ты не остался там, где нравилось? – спросил Агафонкин.
если не проговорится но может хоть намекнет а дальше мы уж как-нибудь сами
Улыбка собрала морщинки в уголках мансуровских коричневых глубоких глаз в расходящиеся веером лучики. Несмотря на эти морщинки, он стал моложе.
– Я хотел, – признался Мансур. – Не раз пытался, особенно пока был молод.
Он замолчал. Агафонкин тоже молчал: он и сам знал это ощущение, когда находишь свое место и время – место-время и понимаешь, что здесь-сейчас ты хотел бы остаться. Для Агафонкина таким местом-временем было Удольное.
Турецкий пост, на который наткнулся отряд поручика Назарова, ждал их внутри прохода Гурджи-Богаз – ровно посередине узкого ущелья между вздыбившимся острыми скалами нагорья Карга-Базар и почти отвесным хребтом Гяур-дага – Собачьих Гор. Было темно и холодно.
Турки, потом решил Агафонкин, засекли их движение раньше – на подходе к ущелью. Стрелять, однако, не стали: подождали, пока русская разведка – шесть гренадеров и два офицера, Назаров и Агафонкин, – пройдут глубже в проход. Подождали и заперли, принялись обстреливать в спину из снайдеров – стандартного стрелкового оружия османской армии. Это сзади. Спереди же русских ждал турецкий снайперский расчет, вооруженный длинноствольными Пибоди – Мартини. Хорошая американская винтовка. Жаль, что в руках у врага.
Агафонкин не отстреливался – не хотел обнаруживать свою позицию. Он сразу понял, что назаровская разведка не выберется из засады, и ждал, пока турки дальним огнем перебьют отряд и подойдут ближе – добить раненых штыками и обыскать трупы на предмет поживы. “Подойдет турок поближе, я до него дотронусь и возьму Тропу”, – думал Агафонкин, слушая дробную, рассыпную стрельбу снайдеров и неторопливый, выборочный огонь Пибоди – Мартини. Изредка русские отзывались руганью винтовок Бердана номер два: оружие неплохое, надежное, но против Пибоди и калибр поменьше, и точность похуже. Зато два штыка четырехгранных. На них и была русская надежда: пуля, пусть и калибра 11.43 мм из Пибоди – Мартини, – а все же дура; штык – молодец.
Только до штыков не дошло.
Агафонкин прислушивался к огню, пытаясь сквозь винтовочный треск различить глухой низкий звук Смит-Вессона – шестизарядного американского револьвера, которым к войне оснастили русских офицеров. Он знал, что у Назарова был такой. Агафонкин надеялся, что Назаров не вступит в перестрелку, хотя понимал, что надеялся зря: у того в отличие от Агафонкина не было возможности убежать. Ему оставалось только драться.
Агафонкин не любил войну. Всякий раз, глядя на серые кишки, тянущиеся из разорванных животов убитых, на слепые лица без глаз, на скользко блестящие мозги во взломанных снарядами черепах – лакомство птиц, Агафонкин обещал себе, что этот бой – последний. Всякий раз, смотря на убитых детей и воющих над ними матерей, Агафонкин повторял, что справедливых войн не бывает, что ему здесь делать нечего и что вообще нечестно такому, как он, воевать: он в отличие от других знал, что бессмертен, и оттого не боялся. Повторял, говорил и шел на войну.
Что за сила тянула туда Агафонкина? Должно быть, не верил в свое бессмертие до конца и каждый раз хотел удостовериться, что может в любой момент встать на Тропу и очутиться в другом Событии.
Жизнь по Минковскому. Жизнь без смерти.
“Где Назаров? – думал Агафонкин, лежа за острым выступом скалы и радуясь, что здесь слишком узко – не осветит его убежище предательская луна. – Не слышу револьвера. Молодец, не хочет себя обнаруживать”.
Похвалил и накликал беду: темное пятно метрах в ста – поближе к турецкому снайперскому расчету – вдруг вытянулось (должно быть, Назаров лежал, свернувшись калачиком, чтобы казаться не человеком, а камнем – умно) и встало, подняв тень правой руки и прокричав назаровским голосом: – Братцы! За Россию! За госуда́ря! Вперед! Вперед!
“Куда, дурак! – мысленно крикнул Агафонкин (не вслух – выдержка уберегла). – Лежать!” Он рванулся вперед, но присел обратно за выступ, остановленный винтовочным огнем с двух сторон. Назаров, однако, не сразу упал, подкошенный пулями, а стоял еще секунд пять, продолжая кричать дурацкое “За Россию! Вперед!”. Затем рухнул лицом в землю.
Огонь прекратился. Агафонкин чуть подождал и быстро пополз к Назарову. Он слышал, как тот хрипел.
Агафонкин осторожно перевернул Назарова на спину. Тот смотрел на Агафонкина одним глазом; другой стал развороченной дыркой. Говорить он не мог, только улыбался. Агафонкин лег рядом и просунул ладонь под назаровский затылок – думал, тому так легче дышать. Он чувствовал, как ладонь стала мокрой и липкой. Агафонкин слушал назаровский хрип и думал, что делать: утащить Назарова с собой он не мог и оставить не хотел. Он чувствовал, что Назаров в сознании, и это было хуже всего. Сколько тот будет мучиться? Агафонкин провел ладонью по назаровскому животу – кровь. Плохая смерть.