Агафонкин знал, что должен сделать. Оставалось сделать.
Он накрыл назаровское лицо ладонью – осторожно, словно хотел защитить от холодного ветра в ночном ущелье. Назаров дернулся, пытаясь вдохнуть, но воздуха не было: вместо воздуха была тяжелая ладонь Агафонкина.
– Потерпи, Петя, – попросил Агафонкин. – Потом легче будет.
Назаров скосил оставшийся живой глаз на Агафонкина, словно хотел спросить: “За что?” А может, поблагодарить. Агафонкин чувствовал, что Назаров его узнал. Он также чувствовал, что тот старается не дышать, помогая Агафонкину убить себя побыстрее.
– Она с ним останется, – соврал Агафонкин на ухо своему другу. – Анна Каренина. Выйдет замуж за Вронского. У них все хорошо закончится.
Он хотел добавить что-нибудь еще, но не знал что. Назаров продолжал косить на него тускнеющим глазом, и Агафонкин чувствовал, как жизнь уходит из лежащего рядом человека. Был человек – стало тело.
Агафонкин почувствовал, что губы под ладонью перестали дергаться, и прыгнул во время Назарова, особенно не заботясь куда-когда – разберется на Тропе. Заскользил вдоль назаровской короткой Линии Событий, ее неполных двадцати шести лет.
Агафонкин вынырнул где посветлее. И подальше от прохода Гурджи-Богаз.
Он зажмурился от блеклого утреннего света. Рядом с кустами, в которых стоял Агафонкин, лежал разбитый тележный путь, на котором стоял вместительный крытый тарантас на длинных дрогах. На ко́злах сидел мужик в драном армяке и курил в кулак. Иногда он сплевывал в дорожную пыль.
Утро. Март 1861 года. Мещерский уезд. 8 часов 36 минут.
Россия.
Агафонкин вдохнул, потянул в себя легкий русский воздух – пыль, запах травы и голого леса вдали. Его тронули за рукав шинели.
Рядом стоял мальчик с круглой головой и широким лицом под гимназической фуражкой. “Сколько ему сейчас? – прикинул Агафонкин. – Лет восемь, должно быть”. Он отпустил плечо мальчика, за которое все еще держался.
– Бонжур, господин офицер, – сказал маленький Назаров. – Простите, я вас не заметил.
Сказал и покраснел, уставившись в землю. “Боится, что я видел, как он писал в кустах, – понял Агафонкин. – Бедный, бедный мой Назаров”.
– Pierre, cheri, – позвал женский голос из тарантаса, – пора уж ехать, а то не успеем к обеду.
– Мы в Тамбов, в гимназию, с маменькой, – пояснил Петя Назаров. – После лета из Чирков – из имения возвращаемся.
Улыбнулся – счастливый, не ведающий. Агафонкин тоже улыбнулся.
– А мы с господином Блэйром поймали в имении бабочку, – сказал маленький Назаров. – Для коллекции.
Агафонкин кивнул.
– А вы… – Мальчик замялся, потом осмелился: – А вы, господин офицер, были на войне?
Агафонкин посмотрел на пятна крови на своем рваном кителе. Вздохнул и ничего не ответил.
– Петя, пора! – снова позвал женский голос.
– С Богом, милый, – перекрестил его Агафонкин. – Иди, а то и вправду опоздаешь к обеду.
Мальчик коротко поклонился и пошел к тарантасу. Он забрался на подножку и сел рядом с беременной матерью. Тарантас качнулся и поехал в Тамбов.
– Отчего так долго? – спросила сына Мария Ильинична.
Тот не ответил, лишь мотнул головой.
Тарантас мягко качался, убаюкивая Петю Назарова, но перед тем как заснуть, Петя решил, что, когда вырастет, станет не ловцом бабочек – решение, принятое им в усадьбе, а пойдет в военную службу. Как высокий красивый господин офицер.
Агафонкин подождал, пока тарантас, переваливаясь в колдобинах, станет неровным черным пятном на горизонте, и вышел на большак.
Он ждал недолго: через час показалась крестьянская телега с тощим и по-утреннему несильно пьяным мужиком – Гаврилой Пантелеймоновым. Гаврила остановил телегу, завидев барина, и снял шапку.
– Здравия желаем! – заорал Пантелеймонов. – А где экипаж-то, ваше высокобродие? Отчего пешим ходом?
– Перевернулся, – коротко ответил Агафонкин, пресекая расспросы. – Обратно в Тамбов чинить увезли. А я, видишь, поранился.
Гаврила кивнул, цокая на агафонкинскую рваную форму и кровь на руках.
– Сильно зашиблись, барин? – поинтересовался Гаврила. – Можа, к лекарю, в Семеновское, отвезть?
– Обойдется, – отказался Агафонкин. – Скажи лучше, братец, ты куда едешь?