– Ринат ушел на третьем курсе… – Мансур стоял к Агафонкину спиной, мастеря им обоим знаменитую митьковскую яичницу – “болтушку”: в маленькую кастрюльку выбивалось шесть яиц и резалось все, что попадалось: колбаса, сосиски, помидоры и даже плавленый сырок “Дружба”. Все это перемешивалось, взбалтывалось и выливалось на раскаленную, шипящую сливочным маслом сковороду. Масса холестерина и удовольствия. – Я так и не узнал, почему он ушел. Он стал все реже посещать институт, затем прекратил совсем. Я думал, он работал – стипендии не хватало и денег у Рината не было: жил на двух бубликах в день и чае, а то и просто пил кипяток. Я ходил к нему в общежитие, но он не открыл, хотя был в комнате: сказали соседи. Я постучал, подождал и ушел. Думал, не хочет со мной говорить.
Ринат ждал Мансура недалеко от института: на углу Никольской и Большого Черкасского. На плече висела темно-синяя спортивная сумка с надписью “Динамо”.
Ринат казался выше от того, что стал худее и бледнее, словно Москва съела, растворила его желтоватый загар. Поздний октябрь окутывал спешащих московских людей ясным прозрачным холодом, но Ринат в легкой черной кепке (он никогда ее не снимал) и клеенчатой куртке на толстой байке, казалось, не чувствовал, что прозрачный холод уже начал густиться в мелкий колючий снег.
– Энем, – сказал Ринат по-татарски, – я ухожу из института. Только что документы забрал.
Энем – братишка. Младший брат. Ринат часто его так звал.
Мансур молчал. Понимал, что Ринат не переводится в другой институт и не уезжает домой: уходит.
– Возьми книги. – Ринат снял сумку и повесил на плечо Мансуру. – Мне больше нельзя много вещей.
Мансур кивнул. Сумка была тяжелой, и плечо скоро заныло. Он снял сумку и поставил на холодный грязный асфальт.
– Деньги нужны? – спросил Мансур.
– Нужны, конечно, – улыбнулся Ринат. – Не надо: обойдусь. Сбереги для себя.
Они постояли молча, не закуривая. Мимо торопилась чужая жизнь.
– Что делать будешь? – спросил Мансур.
– А, – беззаботно махнул рукой в сторону Ринат. – Что ты делать будешь, энем?
что делать? учиться конечно и искать путь к своим в орду Он ничего не сказал.
– Знаешь, где мы стоим? – спросил Ринат.
Мансур знал: на углу Большого Черкасского переулка. Он показал на табличку на ближнем доме.
– Вот-вот, – кивнул Ринат. – Назван в честь князя Черкасского, который здесь имел дом. Князь был Черкасский, потому что из черкасов. А черкасы – тюркский народ гузов, кочевавших в причерноморских степях в X–XIII веках. Чингисхан определил их во владение Джучи – своему старшему сыну. Улус Джучи – Алтын-Орда. Золотая Орда. Россия.
Мансур покачал головой: он этого не знал.
– Вот, – снова сказал Ринат. – Стоим с тобой, два татарина, в Улусе Джучи и стесняемся говорить по-татарски. На своей земле стоим, бягыр. Нашей кровью завоеванной.
– А ты знаешь, Алеша, почему Улус Джучи развалился? Почему русские цари смогли Орду одолеть? – Мансур разделил расплывшуюся яичницу на две неровные части. Подвинул Агафонкину тарелку. Взял длинный нож и нарезал черствого белого хлеба – макать в желтую жижицу.
– Тамерлан? – вспомнил Агафонкин уроки Платона Ашотовича и Матвея Никаноровича. – Разбил хана Тохтамыша и разрушил Сарай-Бату, столицу Орды?
– Молодец, урус, – улыбнулся Мансур. – Но это – результат. Результат того, что остальные чингизиды – потомки сыновей Чингисхана – не пришли Орде на помощь. И знаешь почему?
– Почему? – спросил Агафонкин. Он чувствовал, знал, что сейчас Мансур проговорится, что разгадка юлы близка.
– Потому что Улус Джучи был для монголов не важен. Плевали они на Улус Джучи. На Евразию. На Россию.
– Почему?
горячо горячо
– Да потому, что на Великом Курултае 1206 года Темуджин объявил, что путь монголов – на юго-восток, в Землю Цзинь. В Китай. А благодарные монголы в ответ на это откровение провозгласили его Великим Ханом. Чингисханом.
– И что? – спросил Агафонкин. – Какие выводы?
– Выводы? – улыбнулся Мансур. – Вывод я сделал быстро: я был единственный человек, который мог изменить судьбу своего народа. Ход истории. Сохранить великую евразийскую империю. Создать свой вариант возможного.
– Что ты сделал, Мансур? – вот так напрямую ждать нечего скажет так скажет
– Что? – Мансур засмеялся, вспоминая момент своего величия. – Единственное, что было нужно сделать: отдал юлу Чингисхану.
Двери оказались закрыты. Гог еще раз потряс массивную кованую ручку и удивленно пожал круглыми пухлыми плечами в атласной косоворотке: