Он привык к плену. Темуджин не знал, жива ли мать, Оэлун: ее не было в становье Таргутая: он не взял ее в наложницы. Старая, не нужна. Возможно, она пряталась в поросшем лесом нагорье реки Онон вместе с его младшими братьями Хасаром, Хачиуном и Темугэ. Или умерла. Он не знал и вспоминал ее все меньше и меньше. Даже олхонутские песни, что она пела ему маленькому, больше не помнил. Темуджин привык быть рабом и потихоньку забывал жизнь до плена: она подернулась пеплом – догоревший костер. Будет тлеть потихоньку, пока ночной холод не приморозит прячущиеся в остывшей золе угольки.
Получилось иначе: налетел свежий ветер и разжег угли. Разметал – степной пожар. Новая жизнь.
В тот день Темуджин чистил копыта лошадям. Работа несложная: становишься спиной к голове лошади, поднимаешь копыто и вычищаешь коротким железным крюком набившуюся в стрельчатые углубления грязь, мелкие камушки, обломки веток. Обтираешь старым мягким войлоком – и следующее копыто. Он почти закончил, когда подвели гнедого жеребца хана Таргутая. Великая честь.
Темуджин не сразу заметил человека – тот стоял за маленькой юртой, в которой жили рабы. Чужой и одет странно: длинный сельдузский халат, голова не покрыта. На ногах не сапоги, а что-то диковинное: обувь на тесемках.
Человек был не монгол. И без оружия.
Темуджин слышал, что далеко на западе – к северу от великой Сэлэнгэ за Землей Хэнтэй – живут люди с круглыми глазами. Сам не видел и не особо верил. Теперь он смотрел на круглоглазого человека. Тот кивнул, улыбнулся.
Темуджин наклонил голову: взрослый человек. Рваный, грязный, круглоглазый, но взрослый. Требует уважения.
– Сайн байна уу, овгон-гуай.
– Сайн байна, миний хуу, – медленно, со странным акцентом ответил круглоглазый. – Я вижу, Темуджин, сын Есугэй-багатура, чистит копыта жеребцу хана Таргутая, захватившего земли его отца?
Он сказал это по-тюркски. Его речь была понятна, но другая, чем у татар, от которых Темуджин выучил тюркский. “Уйгур? – подумал Темуджин. – Не уйгур: не выглядит, как уйгур, и говорит иначе. Кто он? Откуда?”
Темуджин наклонил голову и ничего не сказал. Что тут скажешь.
– Темуджин, – человек подошел ближе. – Твоя мать жива. Твои братья живы. Я могу тебя к ним взять. Если хочешь стать ханом, как твой отец. Если нет, оставайся и чисти копыта лошадям нукеров Таргутай-Кирилтуха. Будешь хорошо работать – дадут остатки еды. Как пастушьим собакам.
Темуджин не ответил. Он смотрел вниз, на копыто гнедого жеребца у себя в руке. Затем поднял глаза: круглоглазого уже не было. Дым от кизяка, которым топили в юрте, висел в небе – белесый человек без лица.
“Показалось”, – подумал Темуджин. Он смотрел, как бьется тонкая жилка на голени жеребца, чувствуя ее движение, ток крови у себя в руке. Жеребец был не монгольских кровей, а обмененный – пригнали пуштуны, шедшие караваном из Нангархара в Китай. Высокий – выше местных мохнатых лошадок, с тонкими сухожилиями и узким крупом. “Потому так быстро скачет, – подумал Темуджин. – Мало веса сзади – легко нести”. Он любил этого коня.
Темуджин воткнул в бьющуюся под пальцем жилку железный крюк и рванул на себя. Кровь, подкожное мясо. Не будет больше скакать.
Почему он это сделал? И не хотел – конь-то при чем…
Его долго били, привязав к поставленному на камень седлу: сначала камчой, потом постромками, резавшими кожу и мышцы спины. Темуджин кричал, пока мог кричать, потом стих и только хрипел – тоненько, как ветер в узкой щели. Затем перестал.
Он смутно – словно сквозь пустынное марево – видел, что Таргутай-Кирилтух подошел к нему и вынул короткий нож. “Зарежет”, – понял Темуджин и обрадовался: можно заснуть и не чувствовать боли. Таргутай взвесил нож на ладони, словно собирался его обменять, и взял мальчика за подбородок, задирая голову и открывая мягкое грязное горло – перерезать.
Темуджин понял не все, что сказал подошедший Жамьянмядаг – командир нукеров хана. Он то и дело проваливался в вязкую теплую грязь, какая остается от высохшей воды под твердой земляной коркой, в грязь, впитывавшую его боль, и хотел провалиться в нее навсегда. Он, однако, понял, почему его нельзя убивать: убьют – начнется война с побратимом его отца, вождем кэрэитов Тоорил-ханом. Пока он жив, Тоорил-хан не нападет на Таргутая: Темуджин – заложник. Великий Хан прав: борджигинский щенок заслужил смерть, но убьет его Таргутай – жди кэрэитских нукеров. А с ними и джаджиратов. Жаль жеребца. Но завоеванные в боях земли жаль еще больше. Мы одни по эту сторону Сэлэнгэ: кидани далеко, меркиты еще дальше. На татар надежды нет: пообещают подмогу, а сами подождут конца битвы и добьют проигравших. А потом и ослабших от боя победителей. Заберут добычу и продадут в Землю Цзинь.