– Его жизнь – твоя, – сказал Жамьянмядаг. – Ты – большой хан. Поступай как хочешь. Убьешь – война. Оставишь жить – обменяем на мир с Тоорилом и табун лошадей.
Таргутай-Кирилтух выслушал нукера молча. Вложил нож в кожаный чехол на поясе из звонких китайских монет и, подняв голову Темуджина еще выше, плюнул ему в лицо.
Темуджина снова стали пороть постромками, и он ускользнул в теплую грязь, где не было боли – только тьма.
Темуджин проснулся ночью от холода и не сразу вспомнил, что случилось. Было неудобно лежать на животе, что-то жесткое врезалось в сломанные ребра. Он хотел встать и не смог: был привязан к жесткому деревянному седлу посреди становья. Спину словно облили огнем. Темуджин не стал плакать: боялся, услышат и снова примутся бить.
Ночь пахла холодом. Темуджин потянул воздух и почувствовал сладковатый теплый запах. Запах шел от его одежды: он помочился в штаны, когда пороли. Или когда спал. Все равно. Он снова заснул.
Утром Темуджина разбудили и одели на шею деревянную колодку. Теперь он не мог поднять руки к лицу. Не мог сам есть, пить или смыть засохшую грязь. Его кормил старик-сельдуз.
Спина превратилась в кровавые струпья, к которым нельзя прикоснуться. В струпьях завелись белые личинки, и Темуджин чувствовал, как они его едят. Темуджин плакал от боли, когда никто не видел. Старый сельдуз обложил его спину короткими мясистыми листьями, вымоченными в кобыльем молоке. Стало болеть еще больше.
Темуджин хотел умереть. Убить себя мешала колодка: он боялся не попасть ножом в сердце, а до горла дотянуться не мог. Резать живот не решался: не раз видел, как собаки ели кишки, вывалившиеся у еще живых нукеров с распоротыми в бою животами: долгая, плохая смерть.
Круглоглазый появился на третий день – ждал у ручья, откуда носили воду. Он вышел из-за большого, поросшего мхом камня на северной стороне ручья: старый сельдуз уверял Темуджина, что в камне спит абааhы – злой дух. Сельдуз считал, что у камня нужно поставить столб-сэргэ и построить обоо тахилга – святилище, где можно приносить жертвы Хухэ Мунхэ Тэнгэр – Божеству – Создателю мира. А то абааhы проснется.
Темуджин оглянулся: их никто не видел. Он решил не заговаривать с круглоглазым первый: если тому нужно, пусть говорит. Думал, что старик – степной дух, эжин; сам скажет, что нужно.
– Темуджин, минии хуу. – Круглоглазый оперся на камень, в котором спал абааhы. – Темуджин, мальчик, время стать мужчиной. Время жить свою судьбу.
Темуджин понимал не все, что тот говорил: у него была странная речь – как у татар и уйгуров, но по-другому. Он, однако, понял, что ему предлагают бежать.
– Уходи сегодня ночью, – велел человек. – Иди в темное время – днем хоронись в траве. Держись против солнца. В двух переходах на восток – болото. Буду там тебя ждать.
– Кто ты, овгон-гуай? – спросил Темуджин. – Отчего мне помогаешь? Тебя прислал Тоорил-хан?
Круглоглазый засмеялся.
– Я – бог Тенгри, – сказал человек. – Я – Хухэ Мунхэ Тэнгэр. Беги к болоту, и я сделаю тебя Великим Ханом – повелителем мира. Дам во владение землю от Сэлэнгэ до большой соленой воды, где заходит солнце. И землю чжурчжэней Цзинь тоже дам. Твои враги будут пугать твоим именем детей. Твой народ присвоит тебе новое имя: Великий Хан – Чингисхан. Страшный воин. Обещаю: это наш с тобой завет.
Он повернулся и зашел за камень. Темуджин за ним не пошел: нужно было поить овец.
Он бежал в ту же ночь.
– Он бежал в ту же ночь. – Мансур посмотрел в пустую кружку, откусил маленький кусочек колбасы, медленно прожевал и проглотил. Взял еще один. – Я ждал Темуджина у болота, но он не пришел в назначенный день – опоздал. Когда я вернулся утром, он уже сидел в болоте всю ночь, прячась от нукеров Таргутая, – они обскакали гнилую воду стороной, не заметив его: он дышал под водой через камыш.
Агафонкин включил свет в комнате – три рожка старой люстры. Горели только две лампочки – два желтых круга, рассеивающих мягкий свет по беленому с синькой потолку. “Нужно поменять, – лениво подумал Агафонкин. – Митек бы уже поменял”.
Ему было странно заботиться о Квартире: Митек незаметно, без слов, устраивал их жизнь. Они – Матвей, Мансур и Агафонкин – привыкли к этой устроенности быта, к обслуженности и не замечали митьковской заботы. Лампочки горели, обед ждал на кухне, продукты – в холодильнике. Теперь все нужно самому.
– Как он нас не видел? – спросил Иннокентий. – Мы же стояли там, рядом. Как он нас не видел?