Мансур засмеялся. Сунул руку в карман и достал дешевую пластиковую зажигалку красного цвета. Чиркнул колесиком – маленький прерывистый огонек.
– Я разжег костер без огня, – сказал Мансур. – Вернее, протянул руку – нет, божественную длань – к охапке сырых листьев, коснулся и послал в нее огонь. Чудо, достойное божества. Кто осмелится ослушаться бога, командующего огнем? Особенно когда тебе четырнадцать и бог только что снял с твоей натертой шеи колодку. Накормил и отправил к семье. И, главное, вместо жизни раба дал тебе новую жизнь, великую миссию: завоевать мир. Подарил в помощь священное веретено.
– Священное веретено? – Олоницын потер виски. – Что вы ему дали?
– Как что? Юлу, конечно. Я наказал Темуджину отвоевать обратно земли Есугэя, собрать армию и идти на запад, а не в Китай. Объяснил, что если солнце каждый день стремится на запад, значит, и он должен стремиться на запад. Солнце показывает путь. Если он будет ему следовать, станет как солнце – человек-бог. Небесный воин. Властитель мира. И прочая хуйня.
Он с улыбкой посмотрел на Агафонкина, затем на Олоницына. Снова чиркнул зажигалкой, прищурился на огонь.
– Властитель мира. Кто ж этого не хочет? Особенно в четырнадцать. И все, что нужно, во время похода на запад – закрутить юлу. Священное Веретено Судеб. Дар Тенгри.
Мансур рассмеялся и добавил:
– Сегодня – раб с колодкой на шее, завтра – повелитель Вселенной. Кто был ничем, тот станет всем. Нам ли не знать, урус.
– Зачем? – спросил Олоницын. – Я, возможно, не очень понимаю… Не так хорошо знаю историю… Почему на запад? Они ведь и так пришли на Россию. Триста лет ига.
Мансур удивленно посмотрел на Олоницына. Он вскочил со стула – потертый жизнью испитой человечек с желтыми пятнами никотина на пальцах. Агафонкин никогда не видел его таким оживленным.
– Подумайте, Иннокентий, герой Земли Русской, святой защитник Руси Александр Невский от кого ее защищал? От татар? Ни в коем случае: он защищал Русь-матушку от Ливонского Ордена и от тевтонских рыцарей. И кто ему помогал? Хан Батый! От тевтонов, от ливонцев, от любимой вами Европы! А вовсе не от Орды. Вот вам и иго!
Мансур взъерошил жесткие короткие волосы, снова вытащил сигареты, но курить не стал.
– Задача, которую я поставил перед Чингисханом, – не покорить Россию. Задача – уничтожить Европу. Чтоб Европы не было. Совсем. Ее, по сути, и нет: так, окраина Азии, спрятавшаяся от нас за горами и проливами. А не будет Европы, не будет и европейского лобби на Руси. Подумайте: одна азиатская империя – не евразийская, нет! – азиатская, и чтобы никакого раздвоения, ничего сборного, составного, никаких двух корней: не Евразия – Европа и Азия, нет! Азия! Азия! – Он стукнул ладонью по столу и посмотрел на Агафонкина и Олоницына – согласны ли.
Те молчали.
– Представьте Улус Джучи, – мечтательно сказал Мансур, – ставший не окраиной, а центром монгольской империи. Столица Сарай-Бату, но не у Астрахани на могучей реке Ахтубе, а, скажем, на месте Марселя. Или Барселоны. А Каракорум – восточный фланг: контроль над Китаем и Средней Азией. Империя от Атлантического до Тихого океана. Как Америка.
Агафонкина мало интересовала судьба Европы, тем более что она, насколько он знал, осталась на месте. Его интересовало, почему у Мансура не получилось: он ведь оставил Темуджину юлу. Но спросил – пока – о другом.
– Не страшно тебе брать на себя такую ответственность: менять миллионы судеб? Переписывать историю?
– Ну и хуй с ней, – засмеялся Мансур. – Будет новая история: только лучше.
– Возможно. Но так – известно, что случилось, а с новой историей мы не знаем, что произойдет с человечеством.
– Ты прав, урус, – охотно согласился Мансур. – Мы не знаем, что будет с новой историей. Зато знаем, что со старой историей мы в говне.
Свет, пропитанный поздним, тягучим, как мед, временем ленивого утра, заполнил собой конец сна, залил, затопил молочным облаком, и все, что случилось во сне, утонуло в белесом тумане. Призраки людей, населявших Катин сон, растворились, расплылись – дымка, таявшая во все явственнее проступающей, наступающей реальности дня. Катя потянулась под одеялом и сжала веки покрепче, но уже знала: пришло время проснуться. Она вздохнула, открыла глаза, улыбнулась новому дню и не сразу вспомнила, что ее сердце разбито.
Одна. Осталась одна. Катя решила не умываться.
Кухня встретила ее, словно все было как прежде, словно Катина жизнь не разрушена, не сметена на старый грязный совок и выброшена в помойное ведро – мусор, ненужная шелуха прежнего. Все в кухне отрицало случившееся, врало, убаюкивало: жизнь продолжается, жизнь продолжается, хотя ничего не продолжалось – все закончилось, и навсегда. Она знала, что Алеша не вернется. Не вернется и муж Саша.