– Не волнуйся, – посоветовал Александр Михайлович. – В твоем положении вредно волноваться.
Он повесил трубку, не простившись. Катя подождала, послушала пустоту, затем – длинное долгое гудение. Осторожно положила трубку на рычаг, словно боялась разбить.
“Оба бросили, – думала Катя, – и тот, и другой. И пусть. Рожу и сама воспитаю”. Она гадала, где сейчас Алеша, как его найти; о муже она больше не думала, поняв, что потеряла его: он не сердился, не горевал, не винил и, стало быть, не оставил ей шанса его вернуть. Он простил, действительно простил. Простил… и отпустил. Возвращаются не те, кто простил раз и навсегда: возвращаются те, кому нужно прощать каждый день.
Катя встала, оправила задравшийся от сидения халат и почувствовала что-то выпуклое в правом кармане. Она сунула в карман руку и достала юлу. “Алешина, – вспомнила Катя, – он забыл. На диване выпала, когда мы…” Она вспомнила, что происходило на диване, его влажные горячие губы на внутренней стороне своих бедер, и выше, выше, его открывающий ее язык – самым кончиком осторожно медленно да здесь здесь еще медленнее мед-лен-не-е м-е-д-л-е-н-н-е-е помучай меня Алеша вот так так – ее тающий голос, сама сейчас растает, и мурашки поползли вверх по ногам – туда, где он целовал. Соски напряглись, вытянулись, готовые к мужским губам, просто готовые, и Катя потрогала под халатом между ног. “Сделать себе? – мелькнула горячая, влажная – как Алешин язык – мысль. – Прямо здесь, в его кабинете?” Ей почему-то казалось, что если она поласкает себя в кабинете мужа, то тем самым накажет его, хотя за что, в чем он виноват, Катя не знала. В ее голове, однако, мгновенно сложилось, установилось, что виноват во всем Александр Михайлович: не понял. Не простил. Не вернулся.
Она сжала юлу и вдруг поняла, что виноват вовсе не Александр Михайлович, а Алеша: бросил одну, беременную – не знал что беременная не успела сказать ну и что должен был почувствовать, рассорил с мужем – виноват, виноват. Любовное настроение прошло так же быстро, как нахлынуло, прокатилось по ней, томление между ног исчезло, и Катя, мгновенно передумав, как часто с ней бывало, решила избавиться от юлы. Ей казалось, что, расставшись с юлой, она расстанется с памятью об Алеше, и ей станет легче прижиться в новом, одиноком мире. “Юлу нужно выбросить, – решила Катя. – Выброшу прямо сейчас”. Она, как была, в халате, открыла дверь на лестничную клетку и пошла наверх, где между этажами стоял большой мусорный бак, закрытый тяжелой металлической крышкой от крыс.
Лестница была влажной – только помыли. На следующем лестничном пролете по серым каменным ступенькам возила влажной, намотанной на швабру тряпкой молодая жена их дворника Галипа – Назафат. Она увидела Катю, улыбнулась и поправила сползший на глаза красный платок.
– Здравствуйте, – сказала Катя; она не помнила, как звали татарку.
– Задарствуйте будешь, – чуть поклонилась Назафат. Она знала, что артистку зовут Катерина Аркадиевна, но находила сложным произносить ее имя.
Назафат жила в Москве пять лет и плохо говорила по-русски. Она выросла в маленьком татарском селе, откуда хромой, контуженный на фронте Галип увез ее в Москву. Она боялась и любила его, и часто, оставшись одна, плакала, что недостаточно для него хороша. Он был старше и воевал три года – пока не ранили. Его первая жена и грудная дочь умерли от тифа в войну.
Он любил ее каждую ночь – кроме месячных, заполняя, наполняя, вдавливая в пружины старого матраса, заставляя зажимать рот, чтобы не разбудить спящего в той же комнате ребенка, и кусать губы от счастья. Потом Галип уходил к окну курить, и Назафат шла к раковине – подмыться из ковшика. Этот ковшик и специальное полотенце она прятала в сером мешочке за шкафчиком, оттого что считала их, как и все, что относилось к ее телесным надобностям, постыдными. Она стирала свое “постыдное” полотенце отдельно, подолгу замачивая в тазике с наструганным хозяйственным мылом. Подмывшись, чистая Назафат возвращалась к мужу и засыпала, прижавшись к его большому, худому телу, обняв – чтоб никуда не ушел.
– Я вам натопчу, – сказала Катя, – вы ж только помыли. Я просто выбросить. – Она показала Назафат юлу. – Можно пройти?
– Я сама будешь, зачем ты по мокрый будешь туда-сюда. – Назафат сошла вниз, отерла о синюю телогрейку руку. – Давай я сама будешь.
Катя отдала юлу, поблагодарила, постояла немного, думая, что нехорошо уходить сразу, но не могла придумать, что бы еще сказать, о чем спросить. Кроме того, от Назафат пахло лестницей, мусором и чем-то острым, чем пахнут вымокшие под дождем мелкие животные. Катя улыбнулась и пошла к себе – в новую жизнь. Подойдя к двери, она услышала, как в квартире звонко, требовательно звонит телефон.