Он ругал себя, что раньше не построил у камня святилище – обоо тахилга; все откладывал. Абааhы проснулся, вышел из камня, когда Сорган-Шира пришел набрать воды на чай, и велел найти сбежавшего борджигина. Сорган-Шира не стал спорить, хотя знал, что Темуджин наверняка уже умер: с колодкой на шее один в степи долго не проживешь. Темуджин сам не мог даже есть. Он бежал без оружия – глупый, напуганный ребенок, который так и не станет мужчиной. Умрет в степи, и беркут с загнутым вниз клювом выклюет ему глаза. Сорган-Шира за свою жизнь видел много лиц без глаз.
Дух, спавший в камне, думал иначе. Он считал, что Темуджин жив, и Сорган-Шира должен его отыскать, укрыть в шерсти и отвезти к семье в дальние Хэнтэйские горы, где прятались его мать и братья. Сорган-Шира поклонился духу, пошептал сельдузские заклинания и через две ночи – темные, холодные степные ночи, когда воздух к утру становится острым, как наточенный топор, – поехал искать борджигинского мальчика. Хотя и знал, что бесполезно: тот уже лежал в дальней траве с кровавыми дырками вместо глаз.
Ослушаться, однако, было нельзя: страшен Таргутай-Кирилтух, но абааhы страшнее. Сорган-Шира подстегнул лошадку и запел старую сельдузскую песню о заснувшем в степи воине-багатуре. Воин заснул навсегда. У него не было глаз. Молодая девушка в дальнем становье зря его ждала. Солнце над головой дернулось, услышав песню, и медленно повернулось на запад: день перешел середину и пустился вслед за оранжевым шаром в небе – на запад, за темную воду быстрой реки Эгийн-Гол.
Китай-город. Я ездил туда каждый выходной – семь остановок на метро из Новогиреева. Бродил от двухарочных Воскресенских ворот до Казанского собора на Никольской, вокруг Церкви Троицы в Никитниках и вниз – мимо ГУМа к массивному зданию Администрации Президента РФ. Китай-город, где не было китайцев. Из всего китайского там был только клуб-ресторан “Китайский летчик Джао Да”; я туда не заходил – дорого.
Сейчас от моей ставки в Хэнтэйских горах до Китая тоже семь остановок – семь дней конного похода. И там полно китайцев.
Агафонкин принял решение мгновенно. Возможно, он все продумал заранее, иначе для чего бы он взял с собой книгу? Я гляжу на эту книгу – один в юрте, можно не прятать от чужих глаз в кованый киданьский сундук, и думаю, как я прожил жизнь. Вся моя жизнь – в этой книге. Я не отступил от написанного.
Разве что с Бортэ; хотя, возможно, Василий Ян просто не знал, откуда на самом деле взялась Бортэ. Я старался воссоздать жизнь моей жены по его книге. Или книга была написана по ее жизни? Не разберешь, что настоящее, а что стало настоящим.
Как говорил Мансур? Варианты возможного.
– Миры юлы – варианты возможного, – говорил Мансур. – Бесконечное множество вариантов наших жизней. Закрутил, и юла решает, в какой из них тебя взять.
Начало светлеть – сереть; наступал предрассветный час, и утро принялось вытеснять ночную тьму из города. В домах напротив – через прямоугольник пустого двора, где всю ночь мокрый ветер катался на старых скрипучих качелях – зажглись первые окна. Спать не хотелось: хотелось есть, но Агафонкин предупредил, что еды в Квартире не было.
– Нужно подождать, пока откроется кафе “Андеграунд” – рядом в подвале, пойдем позавтракаем или могу в магазин на Бурденко сбегать, – предложил Агафонкин. – Они с семи утра.
Мансур был не голоден: он допил бутылку водки и вздохами намекал Агафонкину, что начинает трезветь.
– Подумал бы, Алеша, – морщился Мансур, – сам знаешь: от меня трезвого толку мало. Как я – трезвый – покажу тебе посещенные мною варианты возможного? Мои воспоминания о посещениях возможного?
Агафонкин молчал – сосредоточен, в себе.
– Если Миры юлы – варианты возможного, – сказал наконец Агафонкин, – что тогда отличает их от Линий Событий? Я могу путешествовать вдоль одной Линии Событиймногих людей, а юла позволяет путешествовать вдоль многих Линий Событий одного человека. Так ведь?
– Не знаю, я же сказал, что не знаю, как работает юла. Или что она такое.
– Подожди, Мансур, потерпи, я понимаю – ты хочешь выпить. А я хочу понять, являются ли твои интервенции посещением разных Линий Событий.