Посередине озера лежал поросший ивой и мелким, скользким кустарником песчаный остров. Он находился ближе к дальнему берегу, окаймленному темной высокой сосной. Л. хотела поплыть на остров, посмотреть, дойдет ли лодка. Если выдержит туда и обратно, сказала Л., можно идти через бурулган.
Я догреб до острова; лодка почти не текла. Л. выпрыгнула на мокрый от прибоя берег и держала веревку, пока я за руку тащил Партизана Колю за собой. Он не двигался – не моргая, не сопротивляясь, но был слишком сильным, слишком тяжелым, и я не мог его сдвинуть. Мы привязали лодку к наклонившемуся над водой дереву и пошли осмотреть остров. Партизан Коля остался сидеть на дне маленького каяка, положив руки на колени: часовой, сторожащий свое неучастие в мире.
Мы отошли от берега, и Л. обняла меня, прижалась, подавшись вперед узкими бедрами. Потерлась. Она целовала меня в шею, привстала и нашла губами мочку уха, залезла кончиком языка внутрь ушной раковины. Л. прижалась еще сильнее – убедиться, что ее ласки работают. Улыбнулась – довольная.
– Потом, кунду, – шепнула Л. – дразнилась. – Когда проплывешь через бурулган.
Она легко отстранилась и пошла в редкий лесок, где летали стрекозы. Они охотились за комарами. В узких прогалинах росли полынь и ромашка. Л. нарвала длинной травы, похожей на тимьян, и обобрала плоды – коробочки с темно-бурыми орешками. Она завернула их в мягкие листья дикой черной смородины, растущей кругом, и мы закурили, глотая горький, пряный дым. Ничего не произошло. Затем меня начали трясти, но я не мог открыть глаза: их залепило тьмой.
– Посмотри на меня, кунду, – просила Л. – Посмотри.
Я слышал ее голос, но не мог ее видеть: она пропала, смешавшись с озерным воздухом. Только голос – серебряный звук луны, отблеск ушедшей, уплывшей за облака чужой музыки – звал, звал, не давал заснуть.
– Кунду, посмотри на меня, – требовал голос. – Открой глаза или никогда не проснешься. Уплывешь в сон. Открой глаза, любимый.
Я не мог. Не хотел – зачем? Мне было хорошо – тепло и покойно – в плывущей в никуда тьме. Голос замолк, утонул в окружающей меня мягкой вате, затем – боль. Мокрая боль в щеке.
Я открыл глаза. На меня смотрело чужое лицо. Это была Л., но другая. Я хотел закрыть глаза, но боль в щеке мешала.
– Прости, кунду, – сказало голосом Л. чужое лицо. – Я тебя укусила. Чтобы ты не утонул в своем сне.
Я размазал по щеке кровь – темное пятно на ладони. Смотрел на руку и никак не мог понять, сколько у меня пальцев. Это было неважно. Я хотел закрыть глаза, но чужое лицо моей Л. повисло надо мною как предупреждение – нет. Нельзя.
Л. помогла мне сесть. Я старался подняться медленно, но меня все равно замутило – словно внутри тела взболтали вязкий озерный ил. Л. взяла мое лицо в ладони и принялась тереть виски длинными тонкими пальцами. Стало лучше.
Мир вокруг начал приобретать линии, пределы, очертания, перестал плыть неясным маревом – речной туман жарким летом. Деревья вокруг снова стали деревьями – ветки, стволы, желто-красная, готовая умереть, листва. Было еще светло, но день уже согласился свернуться, погаснуть, и вечер темным валиком подминал под себя небо с востока, окрашивая его фиолетовым цветом скорой ночи. Птицы кричали в мокрых от предсумеречной росы кустах – прощались с дневным светом. Только комары зудели, будто не знали, что пора на покой.
– Что ты видел, кунду? – спросила Л. – Что тебе показал ныырчан?
Ныырчан?
– Трава, ныырчан. Помнишь, мы курили траву?
Я помнил, но неясно. Было трудно стоять и держать голову прямо. Казалось, что нижняя часть тела намного легче верхней, и меня может в любой момент перевернуть головой вниз – Ванька-встанька наоборот.
– Ныырчан показывает, что тебя ждет. Что он показал тебе, кунду?
– Ничего. Я спал. Я ничего не видел.
Л. покачала головой, облизала губы тонким розовым языком. Она держала меня за плечи, чтобы я не шатался. Или не перевернулся головой вниз.
– Ты видел, кунду. Просто не хочешь вспомнить. Нужно вспомнить.
Я не помнил ничего, кроме темноты сна. Сон был пустой – черный ящик с тяжелой крышкой. Нечего помнить.