– В 1184-й я вас не доброшу, – сказал Мансур. – Я сам там не был. Но знаю человека, который оказался в лагере Темуджина в ту пору. И к этому человеку могу вас добросить.
– Спасибо, – поблагодарил Агафонкин. – Если моя теория верна, мы используем твоего знакомого как Носителя: возьмем его Тропу и попадем в 1184-й. А там, – улыбнулся мне Агафонкин своей красивой улыбкой, – Иннокентий поможет мне уговорить Чингисхана отдать юлу.
– Он еще не Чингисхан, – возразил Мансур. – Он стал Чингисханом только в 1206-м, на Великом Курултае.
– Хорошо, – миролюбиво согласился Агафонкин. Он налил крепкого, почти черного чая из большого чайника с надколотым носиком, отпил. – Кстати, а как ты вернулся обратно? Без юлы?
– Я вызвал Карету, – сказал Мансур.
Агафонкин долго молчал, странно глядя на Мансура, словно не веря его словам. Тот доедал омлет, не обращая на нас внимания.
Агафонкин встал, вышел из кухни и вернулся с новой бутылкой водки. Мансур посмотрел на бутылку, на Агафонкина.
– Эх, евразийство, – вздохнул Мансур. – Пропадай мечта! Жаль, мне с вами нельзя.
– Почему? – не понял я. – Почему вы вообще, пока ждали другой истории двадцать пять лет, не вызвали Карету снова? Посмотреть, что произошло.
– Нельзя, – покачал головой Мансур. – Карета вызывается один раз.
Алина Горелова надеялась на “Поцелуй Чаниты”. Ей не давали петь главные партии – из-за внешности. Она пела не хуже Шмыги, а диапазон у нее был даже шире. Правда, в отличие от Шмыги Алина не была женой главного режиссера Театра оперетты Владимира Аркадиевича Канделаки. Она вообще не была ничьей женой.
Пока Театр оперетты возглавлял Туманов, у Алины оставалась надежда вырваться на главные роли: Иосиф Михайлович ценил не звезд, а актерский ансамбль, а в ансамбле – голоса. Голос же у Алины был удивительный: она свободно покрывала диапазон от ля малой октавы до ля третьей октавы, что позволяло исполнять партии и для сопрано, и для меццо-сопрано.
Был и секрет, которым Алина не делилась ни с кем, только раз показала Кате Никольской: она, чуть посадив диафрагму, могла взять фа второй октавы и таким образом претендовать на легкие партии для контральто. Ниже – темнее – по регистру ни на первую, ни на малую октаву Алина спуститься не могла: оставалась в диапазоне меццо-сопрано и сопрано, но в этом диапазоне могла петь все. И уж, конечно, могла петь Чаниту или хотя бы Анжелу в глупой, искрящейся бездумным весельем, оперетте Милютина, которую Канделаки запустил в репетиции после возвращения театра с гастролей. А ей дали маленькую роль – нет, не роль – ролишку посудомойки Аниты. Там и петь нечего.
“Внешность, – думала Алина. – Внешность”. Понятно, что на Тоню в “Белой акации” Дунаевского она не могла претендовать: Шмыга с ее мягким лирическим сопрано и такой же мягкой европейской красотой подходила для роли идеально. Но Чана, Чана – экзотическая черноволосая красавица – то ли южная итальянка, то ли испанка, то ли вообще бразильянка, тут чуть подгримироваться, чуть округлить длинные узкие азиатские глаза – и вполне, вполне Алина Горелова могла ее спеть.
Хотя, признаться, итальянка и даже бразильянка – это не калмычка. Алина же была калмычка. Наполовину.
Ее мама Джиргал называла себя Женя и работала инструктором райкома комсомола в Москве. Мама Женя-Джиргал родилась на донском хуторе Мокрая Эльмута, откуда калмыков после Гражданской войны переселили в степи и полупустыни между Кумо-Манычской впадиной и Прикаспийской низменностью. Сюда, на озеро Маныч-Гудило, Алину каждое лето отправляли из пыльной жаркой Москвы к бабушке Кермен. Здесь, в окружавших озеро солончаковых лугах, по которым бродили тощие овцы, Алина выучилась говорить по-калмыцки. И петь.
Над озером Маныч-Гудило кружились бесконечные птицы. Бабушка Кермен научила Алину, кто из них краснозобая казарка, а кто колпица, но более других Алина полюбила кудрявых пеликанов. Светлые, с витками перьев на длинной шее, огромные птицы висели в темной воде, иногда ныряя острыми клювами за мелкой озерной рыбой, после бившейся у них в зобном мешке – еще живая, но уже ставшая пищей. Алина подолгу сидела на берегу среди высокого острого камыша, наблюдая за кудрявыми пеликанами, и все ждала, когда они, распахнув гигантские крылья, поднимутся в небо и улетят в Африку. Отчего в Африку? Она была уверена, что там их родина (и, кстати, ошибалась, поскольку их родиной являются теплые плавни Южной Месопотамии).