Она надела халат дээл и шапочку табарган и пошла к дальней реке. Солнце начало нагревать легкий воздух, светя в глаза, окрашивая желтым недавно проснувшийся мир. Высоко в небе парили большекрылые коричневые птицы. Алина пожалела, что они не кудрявые пеликаны.
Она дошла до прозрачного чистого ручья, бьющего из-под большого черного камня, и остановилась зачерпнуть холодной воды. Напилась, распрямилась и прислушалась к приближающемуся топоту неподкованных лошадиных копыт – глухой, шлепающий звук по сухой земле.
Из степи к ней скакал ее всадник.
Он подъехал и придержал коня, оглядывая Алину сверху. “Не узнает? – испугалась Алина. – Он же видел меня с обоев, смотрел на меня всю жизнь. Неужели не признает? Все зря?”
Алина встретила внимательный взгляд его раскосых глаз. На левой щеке всадника белел полукруглый неровный шрам. Лицо было залито кровью из ссадины на высоком лбу.
– Кухэн, Чикой дзам хан байна? – спросил всадник.
Алина слушала забытые монгольские слова. Она понимала, что всадник спрашивает путь к реке Чикой, но говорил он не так, как говорила бабушка Кермен. Хотя и похоже.
Алина покачала головой: она знала дорогу на Чикой. Дорога лежала за спиной ее суженого, слева от разгорающегося диска желтого солнца. Она сложила руки на груди, словно в молитве. Бабушкина песня зазвучала, повисла перед ней:
– Ты, – сказала Алина по-русски, – я тебя нашла.
Он смотрел, как огонь съедает душный твердый кизяк, превращая его в чистый прозрачный жар. Огонь владел тайной, освобождавшей полезное, нужное, ценное из остатков, обломков, отходов. Можно было собрать высохшую траву, сухую степную колючку или спекшийся под солнцем овечий помет, сложить, поджечь, и что шло на выброс, становилось пламенем: согревало, варило еду, охраняло от дикого зверя. Как это происходило, Сорган-Шира не знал и узнать не пытался, оттого что людям такое знание не дано: знает лишь галын бурхан – божество огня.
Сорган-Шира протянул ладони к костру, будто хотел потрогать рвущееся кверху пламя, и терпел, пока приятное тепло не стало болью. Затем накрыл горячими, туго натянутыми жаром ладонями старые больные глаза и попросил у Хухэ Мунхэ Тенгер прощения.
Сорган-Шира знал свой грех: он помог демонам.
Эти демоны были не какие-то безвредные лусы, живущие в маленьких речках и озерках, или, скажем, савдаги, прячущиеся в кривых деревьях и больших степных животных, потому как тех можно было прогнать, прочитав тарни, и они испарялись от заклинания, как дым от костра. Эти же были чутгуры – великие злые демоны, пришедшие на землю из Нижнего мира – Аллараа Дойду. И он, Сорган-Шира, помог им забрать Темуджина в Подземное царство.
“Теперь Темуджин тоже станет чутгуром, – горевал Сорган-Шира. – Станет как демон”. Или его съедят, вздохнул старик. Хотя вряд ли, решил он: если чутгуры хотели его съесть, съели бы здесь, на земле; не для чего возиться и тащить с собою в Нижний мир.
Сорган-Шира подвесил на рогулину над костром маленький котелок с густой массой, заполнившей его до краев, и стал ждать. Он послушал степную ночь, надеясь на знак спасения, но в темно-синей тьме не было ничего, кроме холодного гудения ветра с далеких Хэнтэйских гор. Ветер что-то сказал, но Сорган-Шира не понял. Или ветер говорил не с ним?
Сам виноват, думал старик: день начался хорошо – славный день. Он посмотрел, что черная смола в котелке начала согреваться, размягчаясь от жара огня, светлея от щелкающего синими искрами пламени. Его старая лошадь чмокала вислыми губами, пасясь невдалеке, держась у костра, и Сорган-Шира пожалел, что не сможет взять ее с собой. “Останется одна – волки съедят, – подумал Сорган-Шира. – Зря пасется, глупая”. Он покачал наголо бритой головой и отер лоб от жара.
День и вправду начался хорошо: он поднялся поить овец затемно и долго стоял у ручья за кочевьем, ожидая восхода. Солнце не спешило вставать – осень.
Сорган-Шира напился чая со сладкими кусочками бараньего жира и густым кобыльим молоком, оседлал лошадку и поехал за Хилок в ставку молодого борджигинского хана – навестить сына: Чилаун прислал весточку, что Темуджин двинулся от своего улуса на Сэлэнгэ к востоку, преследуя меркитов, укравших жену. Чилаун служил сыну Есугэй-багатура уже пять лет: благодарность Темуджина за то, что Сорган-Шира спас его из болота, где он сидел с колодкой на шее и ждал смерти.
Старик помнил тот день: он нашел Темуджина в камышах у затянутого тиной и ряской озерца-болотца. Мальчик, казалось, спал: Сорган-Шира приложил ухо к лиловым от холода губам борджигина и долго ждал, пока уловил легкий шепот – струйку слабого дыхания. В руке Темуджин сжимал детскую игрушку – волчок.