Вниз по Сэлэнгэ мы дошли до Байкала. Мы потерялись в ее широкой дельте, где река превращается в тысячи синих, запутанных, искрящихся на солнце лент, спешащих к великой воде, и уже хотели обогнуть озеро с юга и пересечь Ангару у Шаман-камня, когда Чилаун заболел. Мы остановились в селенье тофаларов, и следующие шесть лун они лечили его горькой травой хкан-чир.
Чилаун выжил. Я рад, что взял его с собой.
Пять человек – пять нукеров – ушли со мной из-под Чжунсина. Вот их имена: Баатаржаргал, Очир, Цогтгэрэл и Данжуур. Пятым был Чилаун, сын старого сельдуза-раба, когда-то привезшего меня в другую жизнь на своей старой арбе. Как его звали? Не помню.
Я решил, что не умру там, где сказано, что я встретил смерть. И так более сорока лет жил по чужой книге. Оттого я решил бежать из-под Чжун-сина и из чужой жизни – в свою.
Если не прожил свою жизнь, хотя бы умру своей смертью.
Жар спал к утру – китайский лекарь-евнух утыкал меня остро заточенными деревянными иглами и всю ночь поил горькой дрянью, от которой рвало едкой желчью. Я лежал весь следующий день в юрте – слабый, пустой, прислушиваясь к голосам нукеров, ржанию лошадей и хлопанью осадных катапульт, обстреливающих стены Чжун-сина тяжелыми глиняными ядрами – придумка хитрых чжуржэней: ядра разбивались при ударе, нанеся урон, но осажденные не могли их собрать и использовать против осаждавших. Катапульты назывались “хуйхуйлао”, и я улыбался всякий раз, услышав это слово. О, великий и могучий…
Я решил не умирать под Чжун-сином.
Чилаун выслушал мой план и не задал вопросов: сельдузы – хорошие рабы. Он отобрал в путь четырех нукеров и десять лошадей. В ночь перед выездом Чилаун принес в мою юрту большую кошму: в ней было завернуто тело старого кузнеца-тайчиута, который выкашлял свое горло темными комками крови предыдущим днем. Он начал кашлять, когда поел бараньего жира, которым его угостил Чилаун.
Мы одели кузнеца в мою одежду и положили на ложе из ковров. Он не был похож на меня, но мы были одного роста. И одного возраста. Его лицо опухло и потемнело от яда, и трудно было узнать, кем он был при жизни – мною ли, собой ли. Я и сам не знал, кем был при жизни.
Чилаун распустил в лагере слух, что Великий Хан умер, заразившись чумой от цзиньской наложницы, взятой под Линчжоу. Это должно было отпугнуть желающих попрощаться со мной подойти близко. Мое тело отдали рабам – приготовить для похорон. Потом их казнили, чтобы не разнесли заразу.
Да и не до меня было: Великий Хан умер – время делить империю.
Мы ушли из лагеря днем – у всех на виду. В суматохе осады, где более двадцати тысяч человек уже три месяца жили под стенами тангутской столицы, никто не заметил исчезновения четырех нукеров и старика-кузнеца. Чилаун догнал нас через неделю у Булганского хребта: он с другими вождями ездил хоронить меня в родовом урочище у горы Бурхан-Халдунна слиянии Керлена и Бручи. Мы пили айран в моей походной юранге, и Чилаун рассказывал, как меня хоронили. И как делили созданную мною империю между моими сыновьями согласно моему завещанию.
Я не оставлял никакого завещания. Кто его написал?
Я пил хмельной кефир и дивился, отчего мне не интересно слушать про свою смерть. Июнь – лучший месяц в горах – кружил теплым воздухом и звал забыть прошлое и начать все сначала. Местные мелкие птицы спешили допеть, пока не опустилась прозрачная летняя ночь, и я слушал рассказ сельдузского нукера о своих похоронах, и жалел, что не уехал раньше. Радовался, что все-таки уехал.
Тетрадь “Attache Сиам”, купленная в переходе у станции метро “Новогиреево” за 199 рублей, почти закончилась: осталось несколько листов. Буду писать о главном.
Нас вывел к переправе через Байкал проводник-кайсот, взявший за знание пути киданьский боевой топор с зазубринами. Он предложил моим нукерам своих маленьких сыновей для ночных забав, сетуя, что дочка умерла прошлой весной от черной лихорадки. Он хотел за мальчиков совсем немного.
Югдинцы, жившие в дельте, вязали тяжелые плоты, на которых ходили через Байкал. Они перевезли нас через тихую летнюю воду, мы расплатились соболиными шкурками и пустились в путь на север вдоль порожистой реки Улькан к длинной, забывающей, куда течет, Каренге. Эти места были пусты – кедровая тайга с негустым подлесьем, и нукеры каждый день охотились на непуганого местного зверя – маленьких косуль с ласковыми глазами и лесную кабаргу с круглыми мохнатыми ушками. Мы двигались вдоль воды, следуя поворотам Каренги, пока не вышли к тяжелой темно-синей Лене у тунгусского становья Оччунгуй. Летнее солнце наполнило дневной свет густым теплом, и было славно сидеть у костра среди бедных юрт наших хозяев, глядя на медленно текущую реку, слушая тунгусскую речь и крики детей. Чилаун хотел вырезать людей в становье, чтобы о нас не осталось памяти, но я велел их не трогать: мы были никто – чужеземцы с юга, пришедшие с миром и небогатыми дарами. Потом о нас сложат песни-алгысы, и черноглазые юные матери с плоскими лицами будут петь о нукерах в железных панцирях, что пришли ниоткуда по пути в никуда, наполнив их животы своим потомством.