За секретером – прямоугольник света – приглашала войти открытая дверь. Агафонкин осторожно заглянул внутрь: пусто. Перед вынесенным за стену дома фонарем оконного проема, делавшего комнату овальной, стояли длинный письменный стол, обтянутый темно-зеленой кожей, и шоколадного цвета кресло с резными львиными головами на подлокотниках. Стол был пуст, лишь чернильный прибор “Рабочий и Колхозница” нарушал совершенство его кожаной поверхности. Так, случается, лишняя мысль нарушает состояние умственного покоя.
– Я здесь, – позвал Агафонкина Катин голос. – В гостиной.
Агафонкин пошел на голос.
Катя ждала его в светлой комнате, где, несмотря на количество мебели, ощущался простор. У дальней стены – под большой картиной с тосканским видом мягко скатывающихся лесистых холмов – звал присесть глубокий диван в строгую синюю полоску с кнопками больших декоративных пуговиц на подушках сидений; у высокого окна, обрамленного бутылочного цвета плюшевыми шторами, стояло не то кресло, не то скамейка для двоих с вырезанными на спинке танцующими пастушком и пастушкой; дальше – шкаф со стеклянными дверцами, за которыми освещенные ровным тусклым светом московской осени, лившимся в комнату из окна, отблескивали обеденный и десертный сервизы в крупных желтых цветах. У дивана расположились журнальный столик светло-лакированного дерева и пухлые кремовые пуфы для ног. В центре комнаты, деля ее на две неровные части, тянулся темный, поблескивающий полировкой стол на десять персон, окруженный тяжелыми стульями в чехлах. Рядом со столом Агафонкина ждала Катя Никольская.
Она казалась выше, чем в старости. Катя была не то что красивой, а скорее удивительной: удлиненный нежный овал лица с классическими чертами нарушали глаза какого-то странного, почти рысьего разреза. Глаза были словно от другого лица: такие глаза подошли бы дикарке из джунглей. Или портовой проститутке.
Катя походила на тургеневскую девушку: тонкая, высокая, с забранными наверх волосами цвета грецкого ореха – колосок в русском поле. Глаза же, глаза были из бунинских рассказов, его фантазий о гимназистках, страдающих от собственной непорочности и не могущих дождаться, чтобы от нее освободиться, чтобы быстрее прыгнуть в омут, где эта непорочность утонет, опустится на дно. От глаз шел золотистый блеск, словно в них закапали прозрачный светлый душистый мед.
Агафонкин не помнил этот разрез глаз у старухи Катерины Аркадиевны. И этот удивительный золотой блеск. Возможно, впечатление скрадывалось множеством морщин. Или он просто не присматривался.
– Э-э, – сказал Агафонкин, обдумывая, как, не напугав, подойти поближе, чтобы дотронуться до стоящей у стола женщины, превратив ее таким образом из женщины в Носителя. Он сделал маленький шаг вперед, остановился. – Я тут…
– Алеша, любимый! – Катя протянула к нему тонкие руки и поманила длинными пальцами. – Иди же ко мне, глупый.
алеша? алеша?
Агафонкин было повиновался и шагнул к ней, но остановился: алеша?
Катя не дала ему времени осмыслить, что все это означает. Она не стала ждать, пока Агафонкин подойдет, и, словно по струнке, ступая длинными ногами в коричневых туфлях на невысоких крепких каблуках в одну линию – как манекенщицы по подиуму, пошла к Агафонкину. Она обняла его, прижалась, замерла, будто хотела запомнить, подняла к нему лицо и поцеловала в губы, просунув между ними кончик своего горячего языка, пытаясь найти его язык.
Тут бы Агафонкину и прыгнуть в 2013-й. Не смог, не прыгнул. Но и на поцелуй не ответил.
– Что ты, Алеша? – отстранилась Катя. – Он в командировке, в Свердловске, до воскресенья. А домработницу я отпустила домой, в Тулу.
откуда она меня знает?
Агафонкин был уверен, что ранее не использовал Катерину Аркадиевну как Носителя.
– Алеша, – в голосе тревога, обида, непонимание, – ты не рад меня видеть?
Агафонкин погладил ее по щеке, чтобы успокоить. Их отношения явно складывались серьезнее, чем привычные для Агафонкина связи.
Женщины его не любили: настоящая любовь сродни страданию, оттого и держит человека, словно в тисках, туманит ум, топит в чувствах. С Агафонкиным женщины сходились легко, обычно инициируя отношения, и так же легко расставались. Ни обещаний, ни упреков, ни взаимных обманов о будущем – ничего этого не существовало между женщинами и Агафонкиным. Связь – подходящее слово. Только еще легче, еще необязательнее.